Мои маршруты

В одно из воскресений Серёга обещал взять меня в лес.

Они с пацанами из слободки собирались идти аж к Запольной.

Я слышал название этой деревни на старой Кинешемской дороге и знал, что это далеко.

Так далеко, до сих пор, Серёга меня ещё с собой не брал.

-родителям, только, не говори, — наставлял брат, — а то, не отпустят…

Значит, очень далеко и… опасно.

Я волновался.

Во-первых, боялся устать.

Выглядеть слабаком перед пацанами не хотелось. Хоть, они и были все старше меня на четыре года. Всё равно. Серёга, как бы, ручался за меня перед всей компанией, когда брал с собой, и мне очень не хотелось его подвести.

Я настраивался на этот поход. Внушал себе, что ничего страшного. Пацаны же пройдут. Значит, и я смогу.

Тем более цель, ради которой собирались идти в такую даль, была не шутейная.

Идти собирались за можжевельником.

Не за маленькими кустиками, за которыми ходят, когда осенью нужно запаривать кадки, для зелёных щей или квашеной капусты. Эти кустики и в ближайших лесах можно было найти.

У «Маниной горы», на «Лесенках», даже на «Пригородном».

В эти леса рядом с деревней, Серёга меня уже брал несколько раз, по разным пацанским надобностям.

А, в этот раз нужны были стволы от взрослых можжевельников. Потому, что: «Из можжевельника, — так говорил брат, — получается самое хорошее древко для лука».

Взрослых, больших можжевельников в лесах рядом с деревней не было. Нужно было идти далеко. Аж, за «Богатую сосну» по старой Кинешемке.

Я и про «Богатую-то сосну», только название слышал и то, от взрослых.

«Горелый лес», «Макариха», это всё было где-то в той стороне. И судя по разговорам взрослых, довольно далеко.

Папка с кокой Вадей Капитоновым, часто упоминали те места, когда обсуждали, куда поехать за грибами. Но, они обсуждали, как туда поехать.

У папки был мотоцикл ИЖ-49 (это я теперь знаю).

Тогда я только знал, что это мотоцикл.

Папка меня катал, иногда, на баке. Сидеть было не очень удобно, потому что на баке было крышка ящичка для инструментов с круглой шишечкой вместо ручки. Когда папка тормозил, я наезжал попой прямо на эту шишечку. Ощутимо. И ещё, на баке этого мотоцикла, справа, была ручка переключения передач, о которую я стукался коленкой, когда скользил вперёд, при торможении.

Так-то, на мотоцикле мне нравилось. Я почти не боялся. Разве что чуть — чуть.

А, вот, у коки Вади был «Ковровец».

Хоть, промеж себя, взрослые и говорили, что папкин мотоцикл лучше, мощнее.

Но, бак у коки Вадиного «Ковровца» был несравненно удобней. На нём не было этой крышки с шишечкой и ручки переключения передач сбоку.

А до горловины бака я не доезжал, даже при резком торможении. Ещё, на коки Вадином «Ковровце», я мог, даже, на заднем сиденье, ездить, крепко обхватив коку Вадю руками, и прижавшись к его спине.

А, у папкиного мотоцикла заднее сидение было отдельное, стояло на заднем щитке, высоко.

Я на нём, даже когда мотоцикл стоял, боялся сидеть. Постоянно казалось, что упаду. И ручка, что б держаться была круглая и какая-то… ненадёжная.

Нет! На мой взгляд, «Ковровец» был лучше.

Так вот, папка с кокой Вадей, иногда, ездили за грибами в те леса. Названия: «Горелый лес», «Бабкино» «Высоковольтная линия», «Первый пруд», «Макариха», «Богатая сосна», «Пруды», «Топорово» и та самая «Запольная» часто мелькали в их разговорах. Для меня это было как в другом мире. Как Иваново, Москва, Урал, какой-нибудь или Сахалин. Я понимал Артюшино, старую Вичугу, Новописцово или Каменку.

Всё понятно: около дома залез в автобус, вылез в Старой Вичуге или в Новописцове. До Каменки, правда, было очень далеко. Если никто не пускал меня сесть в автобусе, я уставал даже ехать. Но обычно, кто-нибудь да уступал, или брал на руки…

Я к тому, что в том, что эти места в лесу есть, я не сомневался, но о том, что бы побывать там пока даже не мечтал. Мне и здесь мест пока хватало. Тем боле, что один, без родителей и без Серёги, я нигде еще почти не бывал. Знал, как пройти до коки Вади, соответственно до промтоварного магазина, клуба или памятника. Это, мимо садика и по фабричной горе.

Знал, как пройти до «Трамплина», мимо Голунова дома, но один, ещё ни разу, дальше «Мостков» в «Румынии» не доходил.

Ходил один, до Кольки Задорова дома. Там кончалась деревня. Дальше была «Хвостаниха». Картофельные поля, где был картофельник бабушки Нюры.

Меня туда брали, когда ходили окучивать картошку. Так, что: место знакомое.

Папка рассказывал, что, за «Хвостанихой» был «Спор».

Это место, где наша речка Сунжа спорила с другой речкой Вичужанкой за то, какой речке течь дальше. И наша Сунжа выигрывала. Это мне то же папка рассказывал. Сам я этот «Спор» пока ещё не видел. Но, я прекрасно понимал, почему наша Сунжа выиграла. Подругому и быть не могло. Что бы тогда, Чертовищи стояли бы на Вичужанке, что ли? Она же маленькая, как ручеёк, Серёга рассказывал. А, Сунжа-то наша о-го-го! Особенно весной, в «разлив». Ещё, я один раз ходил один до школы. Это было целое приключение.

После продуктового магазина, нужно было пройти в проход между огородами, там зачем-то был вкопан железный столб.

Потом перебежать дорогу, которая к памятнику и, мимо Таньки Ковригиной дома, идти к дому дяди Коли Ершова.

У его у дома всегда спал, свернувшись клубком, пёс Музгар. Музгар был рыжий и очень игривый. Никогда не кусался, может потому, что знал меня. Папка дружил с дядей Колей. Они часто ходили вместе на охоту и брали Музгара с собой. Папка говорил: «Колькин Музгар, хоть и дворняга, а натасканный так, что десяти лаек стоит». Я не очень понимал, что это значит. «Лает что ли громче, чем десять других собак, или что?» А, потом, как-то прочитал на папкиной пачке сигарет: «Лайка» и понял, что Музгар стоит дороже десяти пачек сигарет, только куда его ради этого таскали, всё равно оставалось загадкой.

После дяди Колиного дома, чуть пройдёшь, стоял зайчатник, около него был пруд, а, не доходя до него, стоял железный столб, на котором была подвешена большая круглая железина, больше чем мои расставленные в ширину руки. На столбе, под железиной, на крючке, висела железная колотушка похожая на гранату, какую я видел в кино. Однажды я спросил у папки: «Что это?» Он как всегда ответил загадкой: «Это «Набат». В него бьют, когда пожар, что бы собрать народ». В ответ на мой непонимающий взгляд, папка объяснил: «Миром-то, быстрей потушишь»

«Миром» я понимал. Когда бабушка Нюра ссорилась с мамой и уходила, хлопнув дверью, папка всегда выговаривал маме: «Что, миром нельзя было решить?» это значит, чтобы не ссориться. Значит: «Для того, что бы потушить пожар, лучше не ссориться» это понятно. Только зачем для этого бить железякой «Набата»?

«Набатом», чтоб вы знали, звали охотничью собаку дяди Вали Калашникова, который: «Не поверишь, Вен, без ружья загонит, сам. Ни на одной петле не собьётся». Это про зайца на зимней охоте, если что. Но, вот, при чём тут пожар оставалось непонятно. Я пробовал высказать свои сомнения Серёге, но он, что бы долго не объяснять, один раз показал мне. Снял эту железную колотушку и тихонько стукнул о край круглой железяки, висящей на столбе. Громкий, какой-то очень глубокий, гул разнёсся по округе, — бежим! — Серёга быстро повесил тогда колотушку назад, и мы рванули мимо пруда, по ручью, мимо Фридиного дома, к фабрике.

-Понял? — спросил Серёга меня, когда мы отдышались.

Я, восстанавливая дыхание, кивнул, на всякий случай утвердительно. Звучало хорошо и громко. Но, почему мы убегали? При чём тут пожар и «Набат» дяди Вали? Я так и не понял. Запомнил только, что на пожаре лучше не ругаться. Лучше «миром».

Так вот, после «Набата» нужно было свернуть, пройти вдоль зайчатника, за высоким забором которого, всегда очень зло лаяли собаки. Очень страшно, но, забор-то высоченный. Главное быстро идти не задерживаясь. Дальше контора, наверное, этого самого зайчатника и дорога между огородами и картофельниками у стадиона. Среди которых, почти посередине, был наш картофельник. Здесь, я уже совсем выдыхал. Всё-таки, наш картофельник, почти дома.

Страх почти отпускал. Впереди был дом Надежды Осиповны Околотиной, директора нашей школы и мамы одного из самых близких папкиных друзей, дяди Жени Замяткина. Дядя Женя уже жил в другом городе, Кольчугине. Мне казалось, это где-то очень далеко, на «краю света». Но летом они приезжали сюда всей семьёй с женой тётей Светой и сыном Олегом. Олег был ещё совсем маленький, младше меня. Это я к тому, что в том доме я часто бывал с родителями и его я не боялся.

А вот, рядом, жили, не помню кто, но к ним приезжали гости на трофейной немецкой машине «Вандерер», с двигателем от нашего ЗИС-5. Так мне рассказывал Серёга. Я, почему-то, очень боялся этого дома. Боялся фашистской машины, хоть и с двигателем от советского ЗИС-5. Я много думал, зачем с нашего «военного труженика» ЗИС-5 сняли двигатель и поставили на фашистскую машину. А ЗИС-5  как же? Так и стоит где-то в поле, под Берлином? Ответа не находилось, так что я, на всякий случай, очень боялся этого дома.

Но, стоило его проскочить, между домом и школьным прудом, прошмыгнуть в калитку школьного забора, и ты оказывался на школьном стадионе. А там папка со своими учениками запускали ракеты. Прямо, как настоящие!

Ракеты, склеенные из бумаги, стартовали с длинного железного прута. У них был настоящий ракетный двигатель, похожий на охотничий патрон. Папка запускал этот двигатель со специального устройства, очень похожего на то, какими партизаны взрывали железные дороги в кино. Можно было и так, поджечь кусок бикфордова шнура, вставленного прямо в патрон-двигатель. Но мне больше нравилось, когда, как партизаны в кино.

Когда ракета поднималась высоко-высоко вверх, что-то внутри неё взрывалось, и от корпуса ракеты отлетала её головка. Когда видишь первый раз, кажется: всё! Нет больше красивой, раскрашенной ракеты. Только, корпус и головка не разлетались в разные стороны. Потому что они были связаны верёвочкой и привязаны к парашюту, который, оказывается, до взрыва, то же был внутри ракеты. И потом всё это красиво спускалось на парашюте вниз.

Мне очень нравилось смотреть на эти запуски. А папка брал меня с собой не часто. Поэтому я и пускался иногда в самостоятельное путешествие до школы. Если, например, подслушивал, что завтра будут пускать ракеты. И это, например, было в воскресение, когда не надо ходить в садик. И, если, мама ушла, например, к бабушке Агнюше, на огород, а, Серёга, например, убежал куда-то с пацанами. В общем, должно было совпасть много всяких если. И, почестному-то, было такое, всего один раз.

Я, тогда вышел на школьный стадион, с трудом переводя дыхание от пережитого страха. После дома с фашистской машиной. Ещё и прошёл-то не через калитку. Она была заперта, потому что на стадионе проводили как раз пуски ракет. Пролез через дырку в школьном заборе. Две оторванные снизу, и раздвигающиеся на верхних гвоздях доски, за ивой у школьного пруда, мне показал Серёга, когда приводил меня к папке на запуски, раньше.

Тут, как раз, громкий папкин голос: «Внимание! Старт!» И никого нет! На время пуска всем ученикам положено прятаться за укрытие, на всякий пожарный. Я-то, это знал, потому что бывал уже на запусках с папкой. Но, в этот раз я, прокравшись к стадиону вдоль забора от дырки за ивой, оказался рядом с пусковым штырём, прямо в момент старта. Прямо, передо мной, раздалось очень громкое шипение: «ш-ш-ш-Ш-Ш-Ш!!!», переходящее в громкое жужжание «Ж!-Ж!-ЖЖЖ!!-ЖЖЖ!!!» удаляющееся вверх. Я внимательно следил за взлетевшей и удалявшейся вверх ракетой как заворожённый, открыв рот и даже, пустив слюну, по-моему. Из оцепенения меня вывел громкий папкин крик: «Почему человек на стартовой площадке?!» Я, не в силах оторвать взгляд от удаляющейся в небо ракеты, боковым зрением увидел, как ко мне бежит группа школьников во главе с папкой. «Кто пустил ребёнка на старт?!» кричал на бегу папка. А я смотрел вверх на красиво, слегка по спирали, уходящую ввысь ракету. И, вдруг, как всегда неожиданно, ВЗРЫВ! Яркая вспышка на месте только что, так красиво летящей ракеты, и

-ты в порядке?! – папка сграбастал меня в охапку, обнял, потом отодвинул на вытянутые руки и ощупывал, оглядывая, очевидно на предмет «Целостности»

-целый?! Не обожгло?! – папка ощупывал меня, а я следил за спускающимися на парашюте частями ракеты. По моим щекам текли слёзы…

Я очень гордился этим своим походом в школу, хоть и получил от мамки за это ремня. Гордился внутри себя. Потому что гордился именно тем, что не забоялся пройти до школы. Вернее боялся, всю дорогу, но всё равно прошёл. Только про такое никому не расскажешь. Серёгины друзья только обсмеют, они-то в школу каждый день ходят. А моим сверстникам не понять, потому, что они даже не понимают, как, в такую даль, можно пойти одному.

А ещё я помнил это ощущение чуда, какого-то непереносимого счастья, когда страшно, ещё страшнее, потом, только отдышишься и у тебя «Ш-Ш-Ш-ШШ!-ШШШ!!», прямо из-под ног взлетает ракета. Потом красивая спираль в небе и… ВЗРЫВ! Вспышка! И… Все тебя обнимают, хлопают по плечу, а ты стоишь и тихо плачешь… от счастья…

А, в это воскресенье, Серёга обещал меня взять с собой, аж в Запольную.

Когда я спросил, далеко ли это? Серёга спокойно ответил:

-как до Погорелки, примерно…

Я, конечно, обалдел. В Погорелку, это родина бабушки Агнюши, родители брали меня прошлым летом.

Так, мы ехали, не знаю сколько, почти как до Каменки, на автобусе, а потом ещё шли пешком по лесу.

Папка тогда нёс меня на плечах.

Серёга меня на плечах понесёт вряд ли, да и про автобус речи не было, пешком прямо из слободки.

Через лавы, в Прислониху, за ней в поле и дальше по старой Кинешемке.

Я, если честно, боялся. Но, отказаться не мог. Да и интересно было, как это у можжевельника стволы такие, что древко для лука можно сделать.

И что за такие «торфяные» пруды?

Пруд я видел у зайчатника, у школы, за коки Вадиным домом. Но, это были простые пруды. Как говорил папка: «Пожарные». Это я понимал: из них брали воду, что бы тушить пожар, если что.

А так, в них летом купались, а зимой катались на коньках.

А вот, «Торфяные» — не понятно.

Папка говорил, что на них уток видимо-невидимо.

Не знаю, как это, но очень хотелось посмотреть.

Я как-то видел, как бабушка Агнюша вынесла курам корыто с едой, и они слетелись к этому корыту со всего курятника.

Получилась куча-мала у корыта. Курицы махали крыльями, толкались, ходили друг другу по спинам, постоянно пытаясь клюнуть из корыта.

Вот так, я, почему-то, представлял себе «видимо-невидимо» уток на торфяных прудах. Там в прудах что такое «торфяное». Название очень похоже на название еды. И куча уток, лазает друг по другу, пытаясь плоским клювом ухватить это «торфяное».

В общем, очень интересно, но ссыкотно, как говорили пацаны, когда страшно, но за это не сильно стыдно.

Сбор в Слободском штабе

Ночь на воскресение ночевали у бабушки Агнюши. Утром нас разбудил Саня Калашников, наш троюродный брат.

-что ты припёрся-то, ни свет ни заря. Спят ещё! — выговаривала Сане во дворе бабушка

-договаривались… — Калага был упрямый.

-Пойду, толкну Серёгу, — проговорила бабушка, — не знаю, встанет ли…

Я уже проснулся и лежал, прикрыв глаза, нежась в утренней дрёме.

-да я встал уж, давно, — раздался Серёгин голос, — чай пил

я вскочил как ошпаренный. «Сейчас уйдут! Без меня! Он меня специально не будил, что бы с собой не брать!» — стучало в висках. Я прыгал на одной ноге, натягивая вторую штанину шаровар.

-сейчас, Миху разбужу, — донёсся с улицы Серёгин голос

-может не надо? — это Калага, — далеко ведь…

На последних словах его голос совсем затих. Видно Серёга показал ему пальцем, прижатым к губам, что не стоит обо всём говорить при бабушке.

я, тем временем, уже надел штаны, натянул камбойку, сунул в карман шаровар толстенную горбуху чёрного хлеба и обувал на мосту сандалии.

Выскочил на двор. Серёга с Калагой стояли прямо у ворот. Бабушка чего-то делала на огороде.

-Я готов, — сделал я шаг на улицу

Калага кивнул в знак приветствия, я протянул ему руку, как взрослый.

-чаю не попьёшь? — спросил Серёга, — на весь день идём

-я с собой взял, — похлопал я по карману с хлебом, — там, если чего, с горчицей… — проявил я осведомлённость в условиях полевой жизни. Горчицей мы называли растение, у которого был сочный зелёный стебель (Свербига восточная (Búnias orientális)). Стебель этот был покрыт такой, как бархатной шкуркой. Не колючей, но не приятной. Когда отломишь стебель, под самый корень, эта шкурка, на сломе, легко подцеплялась ногтем и снималась полосками до самого верха. Оставался очищенным сочный зелёный стволик, мягкий с приятным чуть с горчинкой вкусом. Чем-то напоминало капустную кочерыжку, только острее. Одной этой травы, много не наешь. А вот с чёрным хлебом — прямо лакомство.

-пошли, — скомандовал Серёга, оглядев меня с ног до головы. Очевидно, признав моё «снаряжение» годным.

Они с Санькой пошли чуть вперёд, я поспешал сзади.

-я про Миху-то, — вполголоса начал Саня, наклонившись к Серёгиному уху, думая, что я не слышу, — Колька «Рыжий», говорил, что даже Лёху Шарова не будем брать, типа «мал ещё»…- и выразительно посмотрел на Серёгу.

Серёга через пару шагов спокойно сказал:

-Миха с нами пойдёт, — и, спустя ещё шага четыре, — если чего я на закорках-то потащу, не вы же! — глянул он на Калагу таким взглядом, то мне бы точно это обсуждение продолжать не захотелось.

Собирались на брёвнах за Лёвки Грибкова огородом. Там был наш «штаб», можно сказать. Под черёмой. Я сразу присел в сторонке на бревно, что бы никого своим видом не провоцировать на рассуждения, надо ли брать меня с собой. Первым подошёл, как раз, Лёха Шаров. Лёха жил в крайнем доме у бетонного моста. Вдоль ихнего забора мы по тропке проходили к мосту, чтобы залезть на арку. Я, по правде, на арке ещё ни разу не был, но надеялся в ближайшее время туда попасть. Когда пацаны залезали на арку, я с грустью ждал их внизу, сидя на плитах. Спускались они какие-то возбуждённые. Никогда ничего толком не рассказывали. Мне, прямо, казалось, что на арке есть какая-то тайна, про которую нельзя говорить на земле.

Лёха Шаров как-то не сильно много общался с нами. То ли Серёгины сверстники были слишком взрослыми для него, может, была какая-то своя компания, где-то в деревне. Только он принимал участие далеко не во всех затеях, которые рождались и реализовывались в слободке в то время.

-здорово

-здорово

-здорово

Лёха поздоровался за руку по очереди со всем присутствующими. Со мной то же.

-«Рыжий» идёт, — сообщил Саня, увидев, как Колька Сорокин перешёл через лавы и направляется к нам не по дороге, а по тропке, низом, что бы подняться в горку прямо за Лёвкиным домом. Мы, те, у кого за Лёвкиным домом было место сбора, наш штаб, от реки всегда ходили этим путём.

-здорово

-здорово

-здорово

-здорово

Теперь пожал руки всем по очереди Колька и сразу «наехал» на Лёху

-уверен, что пойдёшь? Далеко!!

-вон, даже Миху с собой берёте, — парировал Лёха, — он меня на два года младше

-Миха-то, Серёгин брат, — весело, беззлобно ответил Колька, — надо будет, мы его по очереди на закорках потащим… а тебя что? В лесу оставлять?

У меня, прямо, плечи расправились от Колькиых слов. Конечно, хотелось сказать, что: «Не придётся вам, пацаны. Не ссыте». Но, с другой стороны, как-то не обидно была обозначена эта забота, что у меня защипало в глазу, но, стало очень тепло, и страх перед походом совсем прошёл.

Последним вышел из дома Лёвка. Вышел не с пустыми руками…

Тут надо пояснить. В слободку, именно, Серёга принёс идею всем сделать луки со стрелами.

В клубе показали кино «Чингачгук – Большой Змей». Не в 12 часов в воскресение, когда показывали детские фильмы. А вечером, два сеанса в семь и в десять вечера.

Папа Вена с мамой Валей любили ходить в кино. На «Чингачгука…» папка взял с собой Серёгу. Никто из слободских пацанов, да, наверное, и других Серёгиных сверстников, кино не видели. И я, в том числе. А вот парни постарше, Славка Пронин, Серёга Седов, Вовка Колупаев, это только из нашего дома, игрой в индейцев заразились. Понаделали луков и во дворе нашего дома стреляли по мишени, картофельному мешку, набитому соломой.

Скорее всего, именно, от них, заразился этой идеей Серёга. А принёс эту идею именно в слободку, потому что в компании его друзей из Румынии, это было бы явным плагиатом с игр взрослых ребят.

Я помню как вечером, на брёвнах за Лёвкиным домом, он рассказывал нам сначала кино «Чингачгук — большой змей». Рассказывал не всё подряд, а самые клёвые эпизоды

Кино Чингачгук большой змей

Как Серёга рассказывал кино

— Короче, сначала Чингачгук рассказывал как спас вождя, — Серёга залез на брёвна, чтобы его было лучше видно и сначала, изображал, как Чингачгук следил там за кем-то. Потом, Серёга спрыгнул на землю и начал изображать, как кто-то с кем-то борется и побеждает, — это он всё показывал, — подтвердил Серёга. Отдышался и продолжил уже, просто стоя перед брёвнами, на которых сидели мы слободская компания, просто рассказывал, иногда размахивая руками, чего-то изображая, — Потом, как полз с ножом, и в прыжке кого-то там победил. Потом как тащил на плечах, — Серёга обречённо махнул рукой, давая понять, что это настолько интересно, что рассказать словами невозможно.

Пацаны напряжённо ждали продолжения.

Серёга глубоко вздохнул и типа: «Ну, если так хотите…» продолжил

— Потом, короче, ему вручают ружье, ну, такое, самое зэконское там у них, и должна выйти невеста. Как раз, все расступились, а она не идёт. Ну, он, короче, забегает туда…

-куда? — это, как всегда Саня Калага, он всегда переспрашивает,

-ну, где они до этого…

-чего — Колька Сорокн, — прямо — «это»? Показывали?!

-да, нет… ну, он, там, ей какие-то бусы, типа, она ему то же на шею чего то… Не важно! Короче, похитили её…

-кто? — опять Калага

-да, пока-то, не ясно! Эти тётки, ну, с ней которые… лежат связанные, и, такие, типа: «Гуроны украли!»

-а, гуроны, это кто? — Калага, — бледнолицые?

-нет! — Серёга уже раздражённо, — то же индейцы, только племя другое…

-а, это какое? — Калага не унимался

-эти, Делавары, — ответил Серёга с видом знатока, — ну, и…

-Так, Чингачгук, Делавар что ли? — опять перебил Серёгу Калага, — он же из этих… — Санька пытался вспомнить название племени, вынесенное в название фильма

— Из Могикан? — как будто вспомнил Серёга

-ну? — не понял Калага

-чего ну-то? — Серёга уже начинал злиться

-ну, так «из Могикан», а сам гришь: «Делавары»- Калага обвёл взглядом пацанов. Похоже, все соглашались с его доводами. «Неувязочка».

Но Серёга не растерялся:

-ну, так он же вождя-то Делаваров, как раз, спас!

Пацаны сразу зашикали, на Саньку. Типа: «не даёшь слушать» и опять все взгляды на Серёгу. Интересно, про индейцев-то. Серёга не заставил себя упрашивать

-Ну и он такой, короче побежал и с горы там увидел их…

-кого? — не унимался Калага

-ну… кто украл, — Серёга уж отвечал резко

-и чего?

-и ничего! Спасать поехал…

Колька Сорокин показал Саньке кулак. Серёга продолжал, как бы нехотя:

-Ну и он, короче там, на лодке с одним веслом

-а чего с одним? — Калага отошёл от Кольки Сорокина подальше

-ну, лодка такая индейская, без уключин, — совсем уже лениво пояснил Серёга

-как из камеры, — зло добавил Лёвка, выразительно взглянув на Саню, чтоб не мешал слушать со своими вопросами.

Дальше Серёга долго изображал, как бледнолицые хотели снять скальпы, как сами попались. Как Зверобой остался один с дочерью того бледнолицего, который попал в плен. Тут опять встрял Колька Сорокин

-ну, и чего? — он даже привстал, — было у них? Показали?

Даже я уже занервничал. Чего интересного может быть про девушку? Даже, если она, там из лука умеет, или ножи кидать. Про индейцев-то, наверное, интересней?

Только Серёга, вообще ответил непонятно Кольке.

-да, нет! Ничего не было, даже не целовались. Она в конце кино, вообще, в форт к бледнолицым свалила.

Колька, слегка разочаровано, сел на брёвна.

-А, вот мне Файка рассказывала, — начал было Лёвка, — про кино «Фанфан-тюльпан»…

-Да где она смотрела-то? — сразу перебил его Колька, — «Фанфан» вообще «до шестнадцати». Кто её пустит-то?!

Файка, была старшая сестра Лёвки. Хотя, она была намного старше пацанов, классе в седьмом, наверное, шестнадцати ей ещё точно не было.

-да, Юля девчонок-то пускает, — обиженно парировал Лёвка, — особенно, если такие дылды, как Файка.

Тётя Юля проверяла билеты на входе в кинозал. Зорко следила, что бы никто раньше времени не проник на «взрослые» фильмы.

Фая, Лёвкина сестра, была не сильно крупная, но, строгая и «тяжёлая на руку». Выглядела она, точно на «старше шестнадцати».

Лёвке частенько доставалось от неё за всякие пацанские проказы. Сильнее, чем от отца дяди Вали, или матери тёти Нины…

-Да ну тебя нафиг! — оборвал Лёвку Колька, — давай, Серёг дальше!

Всё-таки Серёга рассказывал кино, которое сам видел, а не, кто-то там ему рассказал. Тем более, про индейцев. А, то «Фанфан» какой-то. Наверняка фигня какая-нибудь.

Хорошо ещё, что Серёга не стал кобениться. Стал дальше рассказывать.

Как Чингачгук спас бледнолицых, а они его выгнали. Как он один пошёл к Гуронам свою невесту спасать.

-там, короче, момент такой, ну, когда его гуроны в плен взяли. Такие: «давай за нас!», а он, типа: «ни фига!», ну и вождь этих, ну, гуронов, говорит: «умрёшь, короче, как солдат, типа» и такой… — мы слушали, затаив дыхание, — какую-то фигню ему на шею надел и говорит: «иди к дереву!»

-нафига? — опять Калага

-слушай, — миролюбиво продолжил Серёга. Пацаны уже готовы были Саньке пинков навешать. Ну, на самом интересном месте, как всегда, — короче, он такой, раз, к дереву и стоит такой, не привязанный, смотрит так, на всех, типа «всё пофигу». А они, такие, как давай плясать с луками. Ну, как пред охотой, всё равно. И в какой-то момент, раз! — Серёга изобразил руками выстрел из лука и обвёл нас взглядом. Я готов был уже зареветь, до того, мне было страшно, — короче, все выстрелили в него из луков, — и замолчал, опустив голову

-прямо, в него?! — через какое-то время, не выдержал Колька Сорокин

Серёга ещё помолчал, нагнетая напряжение, и такой, спокойным голосом

-прикиньте! — он опять обвёл взглядом всю компанию, — ни одна стрела не попала, — Вся компания облегчённо выдохнула, — но, не то, что они все промазали. Все стрелы воткнулись точно в дерево, только рядом с ним, прикиньте! Прямо, милиметровочка! — пацаны зацокали языками, а мне всё еще было страшно: «А, если бы кто-нибудь попал? даже, не нарочно, случайно!» Я не понимал таких игр. Серёга ещё чего-то дорассказал про томагавки, и говорит, — короче, вождь, такой, потом ему говорит: «Вижу, что ты не зассал, — короче, — настоящий солдат!»

-вота!

-ни фига себе!

-прямо, милиметраж! Страшно, наверное!

Пацаны восторженно переживали услышанное. Конец фильма Серёга помнил плохо. Наверное, сильно перенервничал на сцене испытания храбрости Чингачгука. Я бы, наверное, прямо в зале описался.

Именно в тот вечер и сформировалась идея наделать луков и научиться стрелять как индейцы.

И тут Серёга опять проявил свои командирские качества. Он сказал, что настоящие луки, надо делать из стволов можжевельника.

Пацаны сначала засомневались. Дескать, можжевельник — это маленькие такие

деревца, из него рогатки-то путной не получится, не то, что лука. Но, Серёга сказал, что в лесу, по пути к Маниной горе, есть такие можжевельники, из которых можно сделать древко. Несколько раз пацаны ходили в тот лес, искали. И на «Лесенки», говорят, ходили. Меня не брали, потому, что я был в садике.

А потом, кто-то сказал Серёге, что такие можжевельники растут только у «Запольной». И он уговорил пацанов идти туда…

Сделано на пока

Чего греха таить, все пацаны боялись идти так далеко. Не столько, боялись, что не дойдут, или, там заблудятся, сколько боялись наказания, если узнают родители. Именно, поэтому, наверное, Серёга решил взять меня, чтобы показать всем: «Смотрите, мол, я даже Миху с собой беру. За него, если родители узнают, мне вообще «не знаю чего» будет». И Серёге поверили. И настроились идти. Даже Лёха Шаров решился.

И тут вышел Лёвка. Специально, наверно, из кухонного окна смотрел. Ждал, когда все соберутся. Чтобы не с одним Серёгой. Не «с глазу на глаз». Чтобы при всех.

Лёвка вышел во двор… со сделанным луком в руках!

Лёвка не стал ждать похода к Запольной за можжевеловыми древками. Он согнул лук из ивового прута, стянув простой бельевой верёвкой. Это после всех разговоров о том, что сила выстрела именно в дереве из которого сделано древко, что тетиву надо плести, если не из бычьих жил, то хотя бы из капроновой верёвки.

Серёга таких вещей не прощал.

Он не стал унижать Лёвку тем, чтобы не подать ему руки при здоровканьи.

Он не стал ничего говорить про Лёвкин лук.

Он взял этот лук в руки, разглядел.

Лёвка стоял рядом и поглядывал на всех, как бы, «свысока».

Рассмотрев лук, Серёга отдал его Лёвке и спросил: «Стрелы-то есть?»

Лёвка, с гордостью, вытащил со двора с десяток, наверное, стрел сделанных, так же, из ивового прута.

Делать стрелы из ивового прута, казалось бы, «самое то». Прут сам по себе слегка сужался, если от ствола к краю. Можно было заострить толстый конец, потом отступить немного, со спичечный коробок и, аккуратно обведя ножиком по кругу, остальную длину стрелы обстрогать до толщины узкого конца. Получалась стрела с толстым тяжёлым наконечником и тонким длинным стержнем.

Только, стрелы-то из прута, пока делаешь, получаются нормальные, ровненькие, а как подсохнут, изгибаются, как тот же лук, с натянутой тетивой. Серёга поперебирал в руках эти кривые ошкуренные палочки. Взял в одну руку Лёвкин лук и стрелы. Подошел к стенке двора, где были прислонены лопаты грабли, вилы. Взял в другую руку лопату и ржавое ведро, в которое собирают траву, когда полют грядки. Поднял на Лёвку глаза

-Можно?

-Чего нельзя-то? — как-то развязно ответил Лёвка. Никто не понимал, чего происходит, и Лёвка, на всякий случай вёл себя несколько вызывающе.

Серёга, напротив, внешне был очень спокоен. Утвердив в одной руке лук со стрелами в другой лопату с ведром, он, ни на кого не глядя, бросил: «Пошли!»

Никто даже не спросил: «Куда?».

Все молча поднялись и пошли за Серёгой.

Спустились в низ, к речке.

Внизу был наш колодец с насосом для полива. За ним ровный лужок. На нём мы играли в 12 палочек, а в местах, где трава не очень высокая, в «Захват Земли».

Серёга с силой воткнул в землю лопату. Надел на неё ведро. Отмерил десять шагов. Не такое уж расстояние, если честно. Повернулся ко всем нам и, обращаясь к Лёвке, спокойно сказал

-иди, покажи, что за лук сделал…

Лёвка не хотел стрелять в мишень. Лёвка, просто, не хотел иди в Запольную. Или, может, хотел, что бы у него уже был лук, пока у других ещё не было. Но Серёга в таких вопросах был неумолим. Он при всех пацанах, подошёл к, всё ещё поглядывающему свысока, Лёвке, и, сунув лук со стрелами ему в руки:

— Нафига? Нафига говно делать, когда сегодня, все собрались идти к Запольной, за можжевельником? Даже Лёха с нами! — кивнул он на Шарова.

-И я, — пискнул я, поддерживая Серёгу, хотя, прозвучало это не очень убедительно.

Пацаны моча смотрели на Лёвку. Было видно, что они присоединяются к Серёгиному вопросу.

И Лёвка растерялся. Никто не завидовал ему. Никто не цокал восхищённо языком. И он выдавил из себя

— Так, я это… Я же не против… Это я так, на пока…

Серёга всегда очень любил повторять папкину фразу: «Лучше никак не делать, чем делать плохо». Сейчас он почему-то этих слов не сказал, но они, прямо, «висели» в воздухе.

Левка решил выпендриться, хотел быть умнее других, тем самым мог загубить саму идею. И Серёга сказал:

— Вот давай «Пока» и испытаем.

Серёгин авторитет в слободской компании был непререкаем. Лёвка, всё ещё харахорясь: «Да, давай!» пошёл на рубеж стрельбы…

Не знаю, какой у Серёги был план.

Толи он надеялся, что лук слабоват, толи на то, что стрелы кривые и Лёвка не попадёт в мишень с десяти шагов. Только Серёга смотрел на Лёвку спокойно.

А вот Лёвка видно, что волновался.

Похоже, он перестарался, от страха опозориться. Ивовый прут согнулся легко, дав натянуть тетиву на всю длину стрелы. Но, когда Лёвка разжал пальцы, лук выпрямился как-то нехотя, без звука дребезжащей тетивы, словно сделал одолжение.

Выпущенная стрела упала рядом, в метре от стрелявшего. Лёвка быстро подобрал её и суетливо начал готовиться ко второму выстрелу. Натянул послабже, результат тот же.

На третьей попытке ивовый лук сломался пополам.

Пацаны заржали, а Серёга, сплюнув сквозь зубы, вдруг как-то спокойно сказал:

— «На пока»… на три выстрела, — и тоже засмеялся.

Лёвка чуть постояв растерянным, тоже влился в общий хохот.

Угроза Файкой

Когда все просмеялись, Лёвка, насупившись, сказал

-к Запольной-то пойти не получится…

-чего так? — сразу напрягся Колька Сорокин, — трепанул, что ли кому?

-да, я это… — начал мяться Лёвка, — случайно вчера…

-не жуй сопли! — оборвал его Серёга, — рассказывай!

-ну, я это, — опустил голову Лёвка, — я, короче, Файке вчера высказал, что «Фанфан» ейный полная хрень, — Лёвка обвёл взглядом пацанов, ожидая одобрения. Но, все, молча, ждали продолжения, — так, она, это, — Левка опустил глаза, — как накинулась на меня: «не смей, — грит, — чё, ты, понимаешь, сопля, -грит, — дорасти! — грит, — тода рассуждать будешь!»

Пацаны слушали с пониманием. Все знали Лёвкину старшую сестру. И спорить с ней о девчачьих фильмах…

Ну, наверно, этот «Фанфан» девчачий, про любовь, какую-нибудь и другие сопли. А то чего бы Файка так за него выступала. Пацаны уже начали одобрительно кивать головами, выражая моральную поддержку Лёвке. Только, непонятно было: «причём тут Запольная»

-Так, вот, я и говорю, — продолжал Лёвка, — говорю: «настоящее-то кино, — говорю, — это, «Чингачгук, последний из Могикан»! — пацаны одобрительно закивали, — а, она-то, оказывается, ходила!»

-да-да, — подтвердил Серёга, — я ж её видел, когда сам ходил…

-ну! — не спрашивая, а, как бы подтверждая свою правоту, вскрикнул Лёвка

-чего «ну» — то? — прервал его Колька, — а, дальше чё?

-она, кстати, мне сразу сказала, — плёл свою сеть Лёвка, — «вам, Серёжка, что ли Папулин, рассказал? Он то же был с родителями?»

-и чё? — не выдержал уже Калага

-и, ни «чё»! — огрызнулся Лёвка. На Саню можно, он, так-то безобидный. Серёга или «Рыжий» за такое «ничё» сразу бы предъявили.

А Лёвка продолжал

-ну, вот, Файка и говорит: «Фигня, — грит, — ваш Чингачгук! Там, — грит, — отношения главных героев, ваще не раскрыты. А героиня, — грит показана, ветреной и, как это? «Непостоянной», вот!

Пацаны повернули головы к Серёге. Типа спрашивая подтверждения или, наоборот, опровержения. Он же смотрел, так-то.

-ну, а мы-то причём? — пока ещё спокойно спросил Серёга, — мы-то, к этой героине, чего? С какого боку?

-так и я про то же! — воскликнул Лёвка, — я и говорю ей: «за то там индейцы из луков так стреляли, что закачаешься!»

-а она? — влез с вопросом Калага, хотя всем понятно было, что «чего она?» «Чего может девчонка сказать про стрельбу из луков?!»

Но Лёвка, вдруг, приоткрыл всем неизвестную Файкину грань

-а она и говорит: «так они же, индейцы, — грит, — они же, из этих луков с детства, — грит, — чтоб так научиться, — грит, — это надо, чтобы не игра была, а «по серьёзному»»

-ну, так-то, правильно сказала, — поддержал Файку Серёга, обводя пацанов взглядом

-так, и я говорю: «правильно!» — закричал Лёвка, — только так-то это, типа: «у вас всё по детски, не по серьёзному», вот тут я и не выдержал… — Лёвка замолчал, несколько картинно уронив на грудь голову. Его недавно выстриженный под полубокс сивый затылок, прямо, сверкнул на солнце.

-ну, договаривай, уже! — не зло, но и не одобрительно приказал Колька «Рыжий»

-а чего договаривать-то? — вскинул голову Лёвка, — я и сказал, что «у нас всё на столько серьёзно, что мы, даже, за луками, пойдём к Запольной!» — Лёвка это выкрикнул, глядя по очереди на всех, словно ища поддержки. Дескать, действительно, в этой ситуации, по-другому поступить было нельзя.

-трепло… — чуть помолчав, сплюнул в сторону Серёга

-чего трепло-то? — почти взвизгнул Лёвка, — чего она?!

-нет, пацаны, — Серёгин голос был спокоен, — сегодня точно идти нельзя. Файка нас всех сдаст. А меня за Миху, так, вообще… — Серёга не стал договаривать чего вообще. Всем и так было понятно, что родительская кара, за то, что поволок брата в лес, «к чёрту на куличики», будет ужасной, — чего тогда? Надо весь день на глазах быть, что бы видела. Может тогда подумает, что Лёвка сбрехнул, как всегда. А через недельку, может вообще забудет…

Пацаны как-то, не сильно и расстроились. Вроде как, груз с плеч у всех свалился. Вроде и идти «не зассали», и идти-то теперь не надо никуда, пока, во всяком случае.

Какое-то время стояли молча. Первым нарушил тишину Лёха Шаров

-ну, чё? Пока, тогда?

Сунул руки в карманы, и, развернувшись, пошагал низом, до тропки от Бетонного моста к своему дому

-я, наверное, это, то же, домой, тогда, — нарушил тишину «Рыжий», — помогу бате воды в бочки натаскать. У нас насоса-то нет, — Колька кивнул на запертый люк нашего насоса, который исправно подавал воду из речки в наш город. Это был не то что бы упрёк, а намёк на то, что у него забот-то взрослых поболе, чем у Серёги.

Серёга, не то что, извиняясь, а как бы поддерживая деловой тон спросил

-а ты по два ведра таскаешь?

Донести два полных ведра воды от колодца до бочки, было, на мой взгляд, делом неподсильным ни одному из Серёгиных сверстников

-да нет, — не стал врать Колька, по одному. Батя по два-то…

-а я по два ношу, — спокойно сказал Серёга, — только наливаю по половине. Одно ведро разливаю на два. Так идти-то ровнее …

-так, вас же, насос? — удивился Колька.

-так у нас ещё огород, у Белого дома, — спокойно ответил Серёга, — там то насоса нет. Там из колодца приходится…

Это был решающий аргумент в спорте, кому сложнее.

В Прислонихе, где жили Калага и Колька Сорокин, воду набирали из колонок, которые стояли вдоль улицы.

Набирать воду из колонки, конечно, было куда проще, чем из колодца. Тем более из нашего, у Белого дома.

Во-первых, он был очень глубокий. «За то, вода, самая вкусная в деревне» — говорил папка. Во вторых, ведро, даже, опускать вниз было страшно. Ведро было приделано к цепи, которая наматывалась на деревянное бревно. В середину этого бревна, не знаю, каким образом был, проткнут железный штырь толщиной с большой лом. С огромной, на мой взгляд, изогнутой буквой «г» ручкой на одном конце. На горизонтальную перепялину этой ручки была надета труба, чтобы руки не наматывались на эту ручку, когда крутишь барабан. Труба эта, всегда было до блеска отполирована множеством рук.

В Артюшине, например, был колодец  с огромным деревянным колесом, похожим на тележное, с большим количеством ручек по всему диаметру. За такое колесо, даже я мог поднять ведро воды из колодца. Не смог бы его принять, конечно, поднять и поставить на край колодца, когда дотащишь до верха.

Правда, Серёга мне показывал как можно. Можно ведро подтянуть, вращая колесо до самого барабана, потом удерживая барабан одной рукой, деревянным тормозом, другой рукой подтянуть деревянную крышку, которой закрывался колодец. И осторожно опустить ведро на неё. Но, там надо было поправлять, что бы ведро опустилось на крышку не прямо, а немного в сторону, чтобы не попало на деревянную ручку крышки. В общем, не просто.

Или, как в Слободке, например. В колодезный барабан крест-накрест вставлены четыре палки. Я, правда и до этих ручек ещё не дотягивался. Но, они, всё-таки попроще, чем у нашего дома.

А за ручку, нашего колодца, я не мог крутить вообще никак.

Мужики, далеко не все, крутили эту ручку одной рукой. Серёга, то же пока, ещё двумя. А, я и двумя руками не доставал, что бы сделать полный оборот.

Вообще я побаивался подходить к колодцу в нашем дворе, у Белого дома. Когда ведро опускалось вниз, барабан раскручивался со страшным грохотом. Его приходилось тормозить специальным деревянным тормозом, который находился с другой стороны от ручки.

Ещё, когда ведро опустится до воды, оно почему-то всегда падало так, что потом плавало там, в колодце, вверх дном и, если сразу начать вычерпывать, вычерпывалось только полведра. Чтобы вычерпнуть полное, нужно было, после того как ведро опустилось, потянуть его вверх за цепь руками, чтобы оно перевернулось там в воде и полное потонуло. Тогда можно вычерпывать.

Каждый раз, когда я смотрел, как Серёга выполняет эту процедуру, мне было очень страшно, что цепь, когда он за неё поддёргивает ведро, утащит его вниз, и Серёга утонет в колодце. Я очень часто представлял себе, как Серёгу утаскивает вниз цепь, а я, в последний момент, успеваю схватить его за ноги и, обняв эти ноги, руками изо всех сил повисаю с этой стороны и удерживаю Серёгу.

И вот мы такие.

Он, значит, на половину в колодце, его туда тащит ведро полное воды. А я, значит, снаружи, изо всех сил обнимаю его ноги, и силы, уже кончаются. А он, такой, из колодца: «держись, Мих, только на тебя вся надежда!» И я, такой, из последних сил, кричу ему: «да отпусти, ты, уже эту цепь-то»….

В общем фигня, какая-то, но мне всегда было страшно. Однозначно, в споре «кому труднее?», наш колодец был куда страшнее Прислонихинских колонок.

Вот так, необидно, но чётко, Серёга в очередной раз показал всем пацанам в Слободке, кто здесь главный.

-ну, давай, — Серега протянул Кольке руку. Такая форма расставания, была принята у пацанов.

-давай, — Колька пожал Серёгину руку и повернулся к Калаге, — ты, домой?

-не, я к бабушкам, -Санькины бабушки, две сестры, жили рядом с бабой Агнюшей, в соседнем доме, — грядки, там, обещал помочь…

Санька протянул Кольке руку.

-ну, давайте, пацаны, — Колька пожал Санину руку и протянул Лёвке, — увидимся!

Пожав Лёвкину руку, Колька зашагал к Прислонихинских лавам.

-Серёг поможешь мне грядки у бабушек, вскопать? — обратился Калага к Серёге, — они соберут, там, ухлопают сами. Только вскопать, да корни повыкидать… — Санька вопросительно смотрел на Серёгу

-пойдём, вскопаем. Чего теперь… — Серёга без злобы посмотрел на Лёвку, — а ты скажи Файке то, что сбрехнул, что, просто похвастаться хотел… — Серёга протянул Лёвке руку, — скажи: «Вон, мол, они у Калашникова бабушек, огород копают…»

-ладно… — опустил голову Лёвка, пожимая Серёгину руку. Всё вчетвером мы поднялись в горку к Лёвкиному дому

-ну, давай, — окончательно попрощался с Лёвкой Серёга и уже повернувшись уходить, усмехнулся, — на пока …

-давай, — махнул рукой Калага

-давай, — пробурчал я

-давайте, пацаны, — то ли виновато, то ли с облегчением ответил Лёвка.

Естественно в этот день, к Запольной мы, так и не пошли.

Честно говоря, я вообще не помню, чем закончилась та их эпопея с луками. Но, характеристика «На пока», надолго закрепилась за любым плохо, на скорую руку сделанным делом.

Желание чуда

Мне, идти с Серёгой и Калагой копать грядки не хотелось совсем.

Да, и толку-то от меня там? А, сидеть и смотреть, как пацаны работают, какая радость?

Я, сказав, пацанское: «давайте, пацаны», побрёл к дому.

Настроение было отвратительное.

Напряжение, не отпускавшее меня сутра, вызванное и страхом, и любопытством, и щемящим ожиданием чего-то необыкновенного, чуда, в котором ты сам внутри, а оно происходит независимо от твоей воли, это напряжение, не могло быть спущено «на тормозах». Оно требовало реализации. То, что не случилось ожидаемого, не получилось чуда, сделанного другими, значит, нужно сотворить это чудо самому. Единственное «но», это то, что, в «чуде», которое, даже, ты придумываешь сам, всё равно, должен быть кто-то ещё. Хотя бы один. Хоть бы кто. Должен быть зритель. Свидетель этого «чуда». Иначе, все не позаправде…

Я чувствовал, что слёзы наворачиваются на глаза.

«Ну, почему всё, так?!» Я накручивал себя, мыслями о несправедливости мироустройства, что бы по-настоящему пожалеть себя. Жаловаться кому-то? Только, ведь, не объяснишь никому. Почему, то, что Олиного папу отправили работать в другое место, это, очень плохо. Почему, то, что ты, в шесть лет, сам построил на садишной территории домик для Оли, это никого не удивляет, не восхищает. Папка, только сказал маме: «где он досок-то столько взял?». Спросил бы у меня. Я бы рассказал как каждый день, после садика… А, то: «ты, Валь, не ругай его. Не сломал же ничего. Наоборот, построил…» Вот это, похвала! За две недели разбирания ящиков! За та, что, под дождём… Да, за саму идею!

Почему, за то, что собрался с пацанами на край света, скорей всего получишь ремня. И брат за тебя получит. Нет бы, проводили, как положено и ждали-переживали. А потом бы встречали с пирогами.

Я быстро представил себе как мы с Серёгой и со Слободскимм пацанами уходим в поле за Прислониху, в сторону Торфяных прудов, а на краю Прислонихи у Морозова дома стоит мама Валя почему-то в ситцевом платье с передником и в косынке на голове. (Ни разу не видел её такой) Рядом папка в рубахе-косоворотке без пояса. Папка молча смотрит нам вслед, кусает губы, чтобы не заплакать, а мама сорвала с головы косынку и машет-машет нам вслед, приподнимаясь на носочках, почему-то, босых ног…

К ним подходит Витька Морозов, старший из Морозовых братьев. Он уже взрослый, классе в восьмом, наверно. И так, по-взрослому, говорит папке

-проводили, Лексаныч?

-проводили, — всхлипывает мама, а папка молча кивает головой и поднимает ладонь ко лбу, чтобы защитить глаза от палящего солнца

-за луками? — то ли спрашивает, то ли утверждает Витька, — это надолго. Это, к самой Запольной надо идти… — он обречённо машет рукой, — пождёте, теперь…

Разворачивается, и мама поворачивается к папке и, вскрикнув: «Вен!», утыкается, рыдая, ему в плечо. Папка стоит молча, из-под руки, глядя нам вслед, а по его щеке медленно стекает слеза…

Я чуть сам не заплакал. Такая грустная картинка получилась. Захотелось побыстрей помечтать о возвращении. И тут, я увидел Саню.

Саня Синцов

Саню Синцова я знал. Мы ходили в одну группу в детском саду. Они с соседом, Саней Муравьёвым, так то, и жили ко мне ближе всех. Из пацанов, я имею в виду. Только, я с ними почему-то не особо дружил. Я близко дружил с Андрюхой Ванечкиным, пока он не нажаловался на меня Фриде. Андрюха с родителями и старшей сестрой, жили через дорогу от нашего дома, в комнате позади сельсовета. После Андрюхи я близко сошёлся с Колькой Здоровым. Хотя, ближе Кольки ещё жил Саня Бакаев.

Так-то, со мной в одном доме жила Маринка Румянцева. А в соседнем подъезде Оля Пронина и Ирка Новичкова. Обе на год меня старше. Но, это девчонки.

Почему-то с Шуриками, так называли двух соседей, Сань, Синцова и Муравьёва, я общался только в рамках общей группы в детском саду.

Сейчас, мне показалось, что, если я покажу Сане хоть чего-нибудь из своей жизни. Ну не из совсем своей, а из той части Серёгиной в которую я был допущен, Саня, просто обалдеет. А я буду этаким «добрым волшебником» приподнимающим для маленького мальчика занавес прикрывающий «взрослую жизнь».

Я вцепился в Саню взглядом, словно боясь его упустить, и лихорадочно соображал, чем его удивить, прямо сейчас.

Наврать, что ходили к Запольной. Я бы столько не выдумал.

«А, что, если самим?» — я развязной походкой шел к Сане, который что-то там ковырял палкой в траве вдоль забора нашего двора. Ну, как забора, так, заборчик. «Палисадник», как называла его мама.

Сейчас, такой, подойду, и сходу: «Привет, Сань!». Он, такой: «Привет!» А я ему сразу: «Ты кино про Чингачгука, видел?» Он замнётся. Такой, сразу: «Нет, конечно, оно же в семь было…» и я сразу: «не важно! Хочешь как индейцы, из лука научиться» а он, сразу: «да у меня и лука-то нет» и тут я, такой: «айда, к Запольной, за луками!» А, Саня, зассыт сразу, и такой: «меня мама не пустит…» А, я? А я-то, тогда, чего?» «А, вдруг, согласится?» «А, вдруг, его уже везде отпускают?» Да и, вообще: «где тут чудо-то?»

-здорово, Сань! — размышляя так, я не заметил, как подошёл к Сане почти вплотную.

Саня поднял на меня глаза и, не поздоровавшись, сказал

-а я в магазин шел, за хлебом, — он смотрел на меня так, как будто я спросил: «чего ты тут делаешь?», — да, вот, — Санино лицо как то потускнело, — двугривенный выронил, прямо в траву…

В его голосе было какое-то безысходное и в то же время, спокойное отчаяние. Типа: «это безнадёжно, но искать всё равно надо…»

-где выронил-то? — спросил я, как будто в происходящем не было ничего удивительного. Как будто я, тут каждый день, по пятьсот раз, теряю и сразу же нахожу деньги.

Хотя, меня мама, пока ещё одного в магазин не посылала. Я мог сам пойти, если удавалось выпросить у бабушки 13 копеек на мороженое. Но что бы, вот так, сам, один, за хлебом! Это, конечно! Фиг ли ему, Запольная.

-я хотел попробовать, — Саня показал мне, то, что он хотел попробовать. Когда монетку кладёшь на согнутый указательный палец, а большим упираешься в сгиб этого указательного, под монетой, и медленно поднимаешь его вверх. Он идёт тяжело, пока трётся об указательный, а когда проходит барьер, выщёлкивает вверх, ударяя ногтем в край лежащей монетки. Если натренироваться, монетка подлетает вверх, быстро вращаясь. И так же, вращаясь, опускается назад. Когда монетка, вращаясь, достигнет верхней точки и станет опускаться, её нужно поймать между двумя ладонями, с таким очень эффектным хлопком. И потом угадывать, как она там лежит. Решкой или орлом кверху. Можно заранее загадать чего-нибудь на решку и орла.

Серёга так делал, когда никак не могли выбрать из чего-нибудь двух. Например: «куда идти купаться? На «Коряги», или на «Мостки», или когда решали, кто победил, если по всем пунктам одинаково. В общем, это называлось: «кинуть монетку». То есть, выбрать из двух одинаковых по «хорошести» решений, одно. Я пробовал несколько раз, но у меня монета от щелчка пальца улетала куда-нибудь. И, поскольку, монетки водились у меня не так часто, правильнее сказать: «почти, никогда», рисковать имеющейся монеткой, ради тренировки, я не решался.

Так-то, я давно уже, мечтал научиться, но пока, не умел.

Вот и Саня, похоже, увидел, как кто-то делает, и, то же, решил попробовать. Но, зачем на ходу, да ещё с двадцатником, который мать на хлеб дала? Я бы, наверное, не стал. Ну, да все мы умные, когда за других думаем…

Сквозь все эти мысли, пронёсшиеся в голове, моё зрение выхватили в траве какой то блик.

Я опустился на колени и раздвинул руками первую травку, пробивающуюся из земли.

Вот он! Красавчик двугривенный лежал на земле, орлом вверх.

Чуть полюбовавшись, я накрыл его ладонью и повернул к Сане счастливые глаза

-ну? Решь или орёл? — мой голос чуть не срывался на визг от радости.

Саня был более сдержан

-правда, что ли нашёл? — он сделал ко мне пару шагов и остановился, боясь быть обманутым, — ну, — его «ну» было не требовательным, а скорее простительным, — покажь…

-отгадай! — продолжал ликовать я. Мне казалось, что, вот сейчас, я подниму ладонь, и Санины глаза заискрятся счастьем и радостью

-ну, решь… — пробурчал Саня, всё ещё недоверчиво топчась в паре шагов от меня.

Я медленно поднял ладонь

-а вот и фигушки, — я поднял монету двумя пальцами и, поворачивая ее, туда-сюда демонстрировал Сане, что он не угадал, какой стороной лежала монета, — вот и не угадал! — весло продолжал я, поднимаясь с колен

-отдай! — глухо признёс Саня, — мне за хлебом надо.

Он был уверен, что я хочу отобрать у него двадцать копеек. Типа, выиграл. Но он не наступал на меня, не лез в драку. Просто, глядя на меня исподлобья, он ещё раз процедил сквозь зубы

-отдай…

В общем, чуда не получилось. Ликования и благодарности за чудо спасения монеты на Санином лице не читалось.

На всякий случай я решил не продолжать эту игру и протянул ему злополучный двадцатник.

-да, на! — протянул я ему монету, — чего ты?

Саня взял у меня из рук монету, посмотрел на нее, и тут же сунул в карман камбойки, в которую был одет.

Я, вдруг, очень ясно себе представил, что он только, что пережил. А я, как дурак, пытался шутить над этой ситуацией.

И, вдруг, меня осенило!

Я поведу Саню к школе. Я вспомнил, что сегодня папка со своими учениками должны, наверное, запускать ракеты.

Вот, чем я его удивлю. Вот, творцом, какого чуда, я для него стану. Чтобы он…

Наверное, я и сейчас не смогу сформулировать, чтобы он, что?

Чего я хотел? Удивления восторга? Не знаю?

Так же как с Олиным домиком, мне хотелось, чтобы, раз! И…

Чего «И», я не знал. Я хотел, что бы окружающие меня люди то же участвовали в придумывании. Что бы я был не просто творцом, а таким же удивлённым и восторженным свидетелем этого чуда. Я готов был начать. Запустить этот процесс. Процесс свершения чуда. Мне казалось, что если очень сильно захотеть и… Чём-то выразить свою готовность к чуду, оно произойдёт.

Я думал: «вот сейчас мы с Саней подойдём к школе. По дороге я напугаю его «набатом». Не знаю как. Только «набат» это же про пожар, про страшную беду, про неукротимую стихию огня. Это страшно. Значит, наплету чего-нибудь. А потом, когда будем проходить зайчатник, и за высоким забором залают собаки, вытаращу глаза и прошепчу: «бежим!» И мы будем бежать до середины картофельников и когда переведём дух, я расскажу, что-нибудь страшное, про фашистскую машину «Вандерер» с двигателем от нашего ЗИСа. Чего страшного? Я пока не знал. Но, я же, почему-то её боялся. Вернее не её, а полдома, рядом с Надеждой Осиповной, куда эта машина приезжала. Что бы к концу, к школе, Саня боялся сильно-сильно. И вот, мы бы вышли на школьный стадион, а там: «ш-ш-ш-Ш-Ш-Ш-Ш!-Ш!-Ш!!!!» Взлетает ракета. Он провожает её глазами. Ракета всё дальше, дальше, дальше и, вдруг: «ба-Бах!!!» Взрыв! Саня замирает, кажется, что сердце оборвалось, а потом сквозь пелену затуманивших взгляд слёз, видит, как она опускается на парашюте, эта ракета. Из двух частей. Головка и корпус со стабилизаторами. И Саня почувствует, как его сознание наполняется необъяснимым восторгом. Сознанием того, что ничего не взорвалось. В смысле, не взорвалось так, чтобы перестать быть. Что все целы, все здоровы, жизнь продолжается и мир прекрасен. Ну, что-то типа того.

Мне казалось, что Саня скажет: «Офигеть!» И… Я не знал, чего «И». Учитывая, что я, как бы не сильно причастен ко всему, что произойдёт. Я просто покажу ему. Ну, и немножко «подготовлю». «Разогрею», так сказать, что бы сильнее прочувствовал. Я буду скромно стоять, и греться в лучах его восторга…

Саня откровенно «тупил»

-фиг знает, Мих, — говорил он, ковыряя носком сандалии песок на дорожке, — я, так-то, только к Петровским ходил, и то с мамой…

-да, ты, чего, — его признание только усиливало моё желание. Значит, ему будет ещё страшнее, чем я думал, — не ссы, — играл я на Санином самолюбии, — ни фига такого, — я изображал бывалого гуляку по деревне, — я туда уже сто раз ходил…

-а, чего там? — любопытство, похоже, побеждало в Сане страх, перед неизвестностью, — ну, у школы — то?

-увидишь, — делал я многообещающий вид, сохраняя интригу, — так-то не интересно будет, если знаешь. В том, всё и дело, что бы неожиданно… Пойдём!

Саня маялся. Не скажу, что он боялся. Просто для него было в новинку принимать такое решение. Да и я, не сказать, что каждый день ходил один на другой конец деревни. Но, я настаивал. Я помнил, что главное: «Очень сильно чего-то захотеть и сделать шаг навстречу этому». Про «чего захотеть», Серёга не говорил.

-может, Санька позовём, Муравьёва? — предложил Саня

-не! Ты чего? — я возразил, не успев подумать. Это теперь я понимаю, что, двоих напугать было бы сложнее. И я, тогда не понимал этого, я это чувствовал.

-это, так-то, секрет, — привёл я первый аргумент, который пришёл в голову, — я, тебе только, и так… если не пойдёшь, — выкладывал я последний козырь, — я, тогда, один пошёл…

Один, я бы не пошёл. Мне нужен был зритель, участник, для которого всё, что я выдумал, стало бы реальностью. А я бы стал полноправным участником этой реальности. А так-то, чего? Ремня-то, я и у дома найду, за что получить.

И этот последний аргумент, сработал

-пошли, — шмыгнул Саня носом и сделал уверенный шаг в сторону остановки.

«Мы в кольчуге»

Дорогу перешли без проблем. Машин в то время по ней ездило не то, что бы немного, а каждая проезжающая машина, была, прямо событием.

Мы с пацанами, стоя на мосту, построенному через овраг, от нашего дома до остановки, подолгу обсуждали каждую машину, которая проезжала. Бахвалились своими знаниями о проезжающих машинах.

-Зил, — или

-Газон, — или

-Газик, — это про ГАЗ-69, на каком ездил председатель Совхоза.

Я тогда ещё путался. ГАЗ-51 мог перепутать с ЗИЛ-157, а ГАЗ-52 с ЗиЛом-130. «Морды» — то почти одинаковые. У одних острые, у других плоские.

Ище, когда проедет, «по кузову» можно было различить. И у 157-го сзади было по два колеса с каждой стороны. А, спереди… Лучше не позориться. Пацаны постарше,

после названия марки, частенько, сразу называли цифры:

-157-й, — или

-130-й, — или

-51-й

Я это, пока, не рисковал, угадывал «про себя», но за то, если повезёт, я первый кричал: «Колхида!» Только, это случалось не часто.

Серёга говорил, что у нас в совхозе есть настоящая военная полуторка с кабиной из фанеры. Я, тогда почему-то спросил:

-Движок тоже от танка?

На что брат выпучил глаза и спросил

-почему?

Я говорю:

-так, военная, же, — если уж в фашистском «Вандерере» от танка, то в нашей-то полуторке…

-дурак, что ли? — отмахнулся от меня брат. Он так поступал крайне редко. Значит, я сморозил, какую-то совершенную глупость. Хотя в чём глупость, я тогда так и не понял.

Только, и полуторку-то эту я на дороге ни разу не видел.

А, пацанам рассказывать не решился, потому, что, почему-то же, сказал Серёга: «дурак, что ли». Так что, ну его нафиг. Лучше промолчать лишний раз, за умного сойдёшь.

Дорогу перешли без проблем. Машин в то время по ней ездило не то, что бы немного, а каждая проезжающая машина, была, прямо событием.

Мы с пацанами, стоя на мосту, построенному через овраг, от нашего дома до остановки, подолгу обсуждали каждую машину, которая проезжала. Бахвалились своими знаниями о проезжающих машинах.

-Зил, — или

-Газон, — или

-Газик, — это про ГАЗ-69, на каком ездил председатель Совхоза.

Я тогда ещё путался. ГАЗ-51 мог перепутать с ЗИЛ-157, а ГАЗ-52 с ЗиЛом-130. «Морды» — то почти одинаковые. У одних острые, у других плоские.

Ище, когда проедет, «по кузову» можно было различить. И у 157-го сзади было по два колеса с каждой стороны. А, спереди… Лучше не позориться. Пацаны постарше,

после названия марки, частенько, сразу называли цифры:

-157-й, — или

-130-й, — или

-51-й

Я это, пока, не рисковал, угадывал «про себя», но за то, если повезёт, я первый кричал: «Колхида!» Только, это случалось не часто.

Серёга говорил, что у нас в совхозе есть настоящая военная полуторка с кабиной из фанеры. Я, тогда решил выпендриться и спросил:

-Движок тоже от ЗИС-5?

На что брат выпучил глаза и спросил

-почему?

Я говорю:

-так, военная, же, если уж в фашистском «Вандерере» от ЗИС-5, то в нашей-то полуторке…

-дурак, что ли? — отмахнулся от меня брат. Он так поступал крайне редко. Значит, я сморозил, какую-то совершенную глупость. Хотя в чём глупость, я тогда так и не понял.

Только, и полуторку-то эту я на дороге ни разу не видел.

А, пацанам рассказывать не решился, потому, что, почему-то же, сказал Серёга: «дурак, что ли». Так что, ну его нафиг. Лучше промолчать лишний раз, за умного сойдёшь.

В общем, дорогу мы перешли быстро. Зашли в магазин.

Черный хлеб был только куричий, по четырнадцать копеек. Был ещё белый по двадцати одной копейке и батоны по двадцать пять.

-нет, — сказал Саня, — мама велела только буханку за восемнадцать взять, если будет. Белого у нас ещё целая сайка (это третья часть от буханки за двадцать одну копейку), — Саня пощупал в кармане спасённый двадцатник, убедился, что он на месте и сказал, — чего? Пошли тогда…

Дальше шли без приключений, в смысле никого знакомых не встретили.

После Таньки Ковригиной дома нас ждал мой первый сюрприз, Музгар, дяди Коли Ершова.

Вообще-то, Музгар, хоть и был очень добрым, выглядел довольно угрожающе.

Весь рыжий, а морда чёрная с белёсыми, какими-то, брылами. Мне это казалось страшным.

Когда он побежал к нам, я стал следить за Саней. Я увидел, как Саня напрягся. Значит испугался.

Я сразу сделал шаг вперёд и протянул вперёд руку. Я-то общался с Музгаром уже много раз.

Музгар ткнулся в мою руку носом, лизнул ладонь. Я потянулся погладить его по голове. Но, Музгар предательски отклонил голову и потянулся мордой к Сане. Саня замер…

-не ссы, — вот, оно, начало задуманного плана, — он не кусается, — произнёс я, и сам, холодея внутри от страха, одной рукой, за шею, привлёк Музгара к себе, а второй быстро начал гладить его по голове. Несмотря на то, что Музгара я гладил не раз, мне, почему-то было страшновато. Обычно мы «общались» в присутствии папки и дяди Коли. А, сейчас… Но, Музгар не проявлял агрессии. Поняв, что ему ничего не дадут, он высвободил шею из-под моей руки, ещё раз лизнул меня в ладонь и припустил к месту своего обычного лежания.

Я выдохнул. Первый пункт плана сработал. Саня уже немного был напуган, и это, заранее усиливало его предстоящий восторг.

Дальше «набат». Тут меня ждало некоторое разочарование. Саня знал, что такое «набат», только он обозвал его «било» и начал рассказывать, как видел пожар в деревне его бабушки в Заболотье. И там, таким билом созывали народ на пожар.

-только там, — сказал Саня, — вешало́ другое. Как ворота, такое. И не круглая фигня, а кусок рельса висит…

«Совсем, одинаковые!» — зло подумал я, но вслух, ничего не сказал.

Я то, этот «набат» в деле не видел. Так только, из путанных объяснений папки с Серёгой, да мои фантазии. А Саня, настоящий пожар видел.

«Конечно, «такое же!» только, не круглое и на воротах висит, — зло думал я, — ладно, — сдерживал я себя, — сейчас, зайчатник.»

-чего, там? — спросил Саня, когда мы подошли к высокому, деревянному забору

— т-с-с… — приложил я палец к губам, нагнетая напряжение секретной загадочностью.

Только за забором была тишина. Мы уже метров десять «крались» вдоль забора по лопухам и полыни, а оттуда даже писка собачьего не раздавалось.

Я посмотрел на крадущегося за мной Саню и обжёгся о его недоумевающий взгляд поверх очков. Надо было чего-то делать. Я подобрал с земли кусок шлака и перебросил через забор.

Саня посмотрел на меня с немым вопросом: «ты, чего, — типа, — творишь-то?»

В этот момент в высоком заборе отворилась калитка, и выглянул какой-то, огромный как мне показалось, мужик с кудрявой, чёрной шевелюрой и пышными усами. «Цыган!»- почему то мелькнуло у меня в голове.

-вы, чего, тут? — зыркнул мужик глазами в нашу сторону, — вот, я сейчас!

-бежим! — дёрнул я Саню за руку, и мы побежали мимо конторы, по дороге, вдоль картофельников. Добежав, почти, до перекрёстка перед школьным прудом, мы оба остановились и, согнувшись пополам, восстанавливали сбившееся дыхание

-ых-ха, ых-ха, это, чего, ых-ха, было? — спросил меня Саня

-хо-ых, хо-ых, у него, там, хо-ых, собака, хо-ых, огромная! — пытался я оправдать свою команду «бежим!»

-так, ых-ха, нафига, ты, туда камнем-то кинул?! — в Санином голосе смешивалось недоумение с возмущением. Типа: «я сознательно втягиваю его в какой-то блудняк»

-да, я просто… — начал я, было. Но Саня перебил меня

-чего просто-то? — он смотрел на меня поверх своих очков, — скажи ещё, что случайно…

Я махнул рукой, типа: «отстань!» и зашагал в школьному пруду. Из-за возникшего напряжения, я совсем забыл про соседей Надежды Осиповны и страшную немецкую машину «Вандерер».

Я совсем не заметил, что на улице резко потемнело. Небо заволокло чёрными тучами. Когда мы подошли к калитке школьного забора, чёрную завесу небес рассекли первые росчерки молний и, практически, сразу после этого, покатились оглушающие раскаты грома. Когда отгремела первая волна, молнии засверкали часто и поднялся сильный ветер. Я оглянулся на Саню, он присел на корточки у забора и накрыл голову руками. Если честно, мне и самому было очень страшно. К чему-то вспомнился рассказ бабушки Агнюши, как к ним в дом, один раз, залетала шаровая молния. Налетевшая буря, казалось, пытается «в клочья» разорвать иссиня чёрное покрывало неба яркими, как вспышка сварки, зигзагами молний. Мне казалось, надо срочно что-то сделать. Надо чем-то защитить и себя, да и Саню. Я же, его сюда привёл.

Саня по-прежнему сидел на корточках, накрыв голову руками, но смотрел не вниз, не в землю. Он «во все глаза» таращился на меня!

И я, вдруг, придумал! Я схвати с земли валявшийся сухой сучок, отломил от растущей на берегу молоденькой ивы тоненький побег и присев перед Саней на корточки, попытался перекричать гром

-смотри, Сань! Смотри!

Саня поднял на меня наполненные ужасом глаза. Я развёл руки в стороны, посмотрел на левую, с зажатым в кулаке спуском, потом на правую с только что сломленным ивовым побегом, и, с истошным криком: «Секи!!!», резко соединил сухой сучок со свежесломанной палкой.

Я и сейчас не смогу объяснить, что за магический ритуал, выстроился в моей голове. Увидел ли я где-то, что-либо подобное, Серёга ли рассказал, может сам «на ходу» придумал. Я точно помню, что я не знал, чего ожидать от действий, которые я совершил. Я даже толком не смогу объяснить, чего я хотел — то. Просто было очень страшно и хотелось как-то оправдаться перед Саней за всё происходящее. Соединив эти две подобранные деревяшки, я открыл глаза и увидел… что ничего не изменилось. В природе творился какой-то катаклизм. Небо было не просто чёрным. Оно отсвечивало какими-то неестественными отсветами. Ядовито жёлтым, оранжевым, зелёным. В этих отсветах было что-то зловещее, совсем не сказочное, а что-то страшное, даже ужасное. Моё волшебное действо, соединение торцами двух палок, не изменило ситуацию. Саня по-прежнему смотрел на меня через очки, полными ужаса и требовавшими каких-нибудь объяснений, глазами. И я, по прежнему, леденея от созерцания происходящего, и, подчиняясь его немому вопросу, вдруг, выпалил:

— всё, Саня, мы в кольчуге!

Что это обозначало, и как должно было уберечь нас от разбушевавшейся стихии, я не понимал. И мне от этой внезапно сформулированной защиты, легче, если честно, не стало.

Я бросил на землю зажатые в кулачках палки, схватил за руки ничего не понимающего Саню, и скомандовав: «Бежим!» резко потянул его за собой.

Мы неслись во весь дух подгоняемые страхом и грохотом продолжающейся грозы.

Дождь накрыл нас уже на мосту к белому (моему) дому.

Если, честно, я бы мог свернуть в наш палисадник, но я продолжал бежать с Саней к его дому. Когда остановились у Саниного забора, я согнулся, упёршись руками чуть выше колен, с трудом переводя дыхание

-ну, всё, Сань, давай! — озвучил я фразу, подслушанную у друзей брата, для расставания

-чего давай-то? — сквозь прерывистое дыхание, возмущённо спросил Саня, — это, чего вообще было-то?

-это, заклинание такое, волшебное, — произнёс я, разгибаясь, — вот, считай, благодаря ему, целы, — сформулировал я, наконец, хоть какую-то понятную фразу, — ну, я пошёл…

И пошёл, вытирая ладонями струйки дождя стекавшие по лицу.

Пройдя между заборами Саниных соседей, уже у помойки, возле нашего дома, я вдруг, разревелся с такой силой, что даже остановился от захлестнувших меня эмоций. Благо идущий дождь, хоть и не был ливнем, какой ожидался по предшествующей ему грозе, всё же надёжно скрывал мои слёзы.