Оля уехала…

Все воспоминания о детском саде связаны для меня с тем, что я, за что-нибудь стоял в углу. Эта воспитательная мера была очень популярна во времена моего детсадовского возраста.

Но, один раз, наказание мне досталось необычное.

Я, опять, стоял. Только в этот раз на своей кровати в спальне и… без трусов.

Начну по порядку.

Месяц, как уехала с родителями в другой город девочка, которую я, не смотря на чётко сформированный в сознании стереотип, что с девочками дружить нельзя, считал своей подругой.

Ради которой я, в четыре года, научился читать и писать. С которой я хотел навсегда уединиться от этого мира.

Олины родители переехали жить и работать Волгореченск. Она, естественно, уехала вместе с ними.

Почему-то в группе не сильно обсуждали мой «подвиг», который я совершил ради Оли.

Воспиталкам и родителям, наверное, было проще проигнорировать сам факт того, что шестилетний ребёнок, смог в одиночку, незаметно, натаскать на территорию детского сада досок и соорудить из них… Будем говорить, некое сооружение.

Неважно какое! Сам факт!

«А если бы?!» Что «если бы» не стоило даже додумывать.

По мнению взрослых, любое развитие той истории привело бы к трагическим последствиям.

К каким? Не важно. Потому что, «страшно, даже, подумать!».

Я ждал, что одногруппники, хотя бы, что-нибудь спросят.

Но, то ли им запретили со мной говорить об этом, то ли они сами боялись того же, «а если бы».

Кроме Ленки Соколовой меня никто об этом не спросил.

Ленка подошла в первый же день, как я пришёл в садик после болезни. Улучила момент, когда я один сидел на веранде и смотрел на летний душ, с которого, естественно, уже отодрали все доски

-Папулин, — она всегда называла меня по фамилии, — а, ты, доски-то, вон там, на столовских складах натырил? — она показала рукой за забор, где между складами были свалены старые ящики.

Я молча, безучастно, кивнул головой.

-чётко! — восхищённо прошептала Ленка, пристально вглядываясь между досок забора.

-да, не ссы, ты! — она хлопнула меня по плечу, — не наказали же?

Я опять покачал головой, только в этот раз отрицательно. Мне хотелось, что бы она поговорила со мной. Поутешала. А я бы молча, безучастно, смотрел в пустоту.

Но Ленка, крикнув мне на прощание: «хватит ныть!», убежала к ребятам.

А больше никто.

Ни Колька Задоров.

Когда я после болезни, первый день пришёл в детский сад. Он сразу подбежал и начал расспрашивать: «как я?», «чего болело?», «чем лечили?». В общем как старшая сестра, всё равно.

Ни Галя Петровская. Хотя мы сидели с ней за одним столом во время еды. Мне казалось, она поглядывает на меня несколько «заговорщицки». Но, ни каких вопросов.

Андрюха Ванечкин. Тот, то же уехал с родителями в другой город. Только не в Волгореченск, как Оля, а в Тутаев. Среди взрослых тогда ходила шутка:

-а, где все Чертовищи?

-в Тутаеве…

Не знаю, чего в этом было смешного. Только взрослые почему-то смеялись.

Я в это время, чуть было не задружился с Саней Синцовым. Когда хотел сводить его в школу, показать, как запускают ракеты. Но, там мы попали в грозу и под дождь…

В общем, Саня, то же, как будто, и не знал ничего…

Даже, старший брат Серёга, хотя был косвенным участником этого события, научив меня плотницким молотком, аккуратно вытаскивать гвозди из досок…

Хотя, Серёга, может, хотел меня отвлечь, тем, что готов был взять в поход к Запольной. Сразу же, после того как я выздоровел. Только там, тоже ничего не вышло…

Прошёл, наверное, месяц, а в детском сердце зияла пустота, которую, казалось невозможно было заполнить ничем.

Ленкина авантюра

Очевидно, заметив моё состояние, на выручку мне опять пришла Ленка Соколова.

Ленка с самого раннего возраста была атаманшей. Очень своевольная, азартная до всевозможных приключений, острая на язык и ничего не боящаяся. Ни драк (даже с мальчишками), ни наказаний взрослых.

По распорядку дня в садике, после обеда, мы всей гурьбой шли в туалет. Это была отдельная комната, в которой стояли горшки. Мы заходили, рассаживались каждый на свой горшок и, у кого как получалось, справляли нужду перед тихим часом. Обычно, рассказывали всякие детские истории, смеялись… В общем, готовились ко сну.

Я уже тогда любил быть в центре внимания, и, обычно заранее придумывал, что буду рассказывать перед тихим часом. Историй, благодаря наличию старшего брата, у меня было достаточно. Плюс неуёмная, с самого раннего возраста, фантазия. Одногруппникам нравилось слушать мои истории.

Но, вот уже месяц, после того, как уехала Оля, я всё время туалета, сидел на горшке молча, мне кажется, искренне, а не «на показ», переживая разлуку.

Ребята, периодически обращались ко мне с наводящими вопросами, но я был погружён в свою грусть.

Да, и рассказывать — то, о чём?

Я бы поговорил про то, как разбирал ящики, как придумал домик.

Или, про Чингачгука, например.

Или, про то, как с Саней ходили к школе

Только после того похода с Саней, мне не сильно хотелось вспоминать эту историю.

Вот и сидел на горшке молча. Одногруппники подёргали меня первые дни, а, потом, оставили в покое.

В один из дней, по дороге из столовой в «горшковую», ко мне подошла Ленка Соколова и, взяв меня за локоть, на ухо прошептала

-пойдём со мной, чего скажу…

Я, всё ещё, в плену своих невесёлых мыслей, пошёл за ней.

Проходя спальню, Ленка придержала меня. Мы чуть приотстали, она оглянулась и, убедившись, что нас никто не видит, ни ребята, ни воспиталки, втолкнула меня в спальню. Я сильно удивился, потому что, если честно, привык уже, после обеда, ходить на горшок.

Тем не менее, жадный до любых тайн и приключений, я с ожиданием смотрел на Ленку.

-не зассышь? — Ленка в плане общения могла дать фору самым отвязным хулиганам.

Я не был уверен и, на всякие случай, ответил уклончиво

-смотря чего…

К тому, что в первых строках выдала моя фантазия: спрятать у кого-нибудь подушку, поменять местами прикроватные стульчики, даже налить на простыню воды или сунуть по подушку лягушонка, я, в общем-то, был готов. Но, мало ли. Ленка могла придумать и не такое!

-говори прямо, не зассышь? — речь похоже шла о чём-то серьёзном, возможно, даже о какой-нибудь пакости для воспиталки. У меня внутри всё сжалось, но пасовать перед девчонкой, хоть бы и перед Ленкой, я не собирался

-говори, — я щелкнул ногтем большого пальца о верхний зуб. Это означало самую суровую пацанскую клятву в готовности на что угодно.

Не смотря на то, что в спальне мы были одни за закрытой дверью, Ленка ещё раз огляделась и, наклонившись к моему уху, жарко зашептала

-давай сейчас снимем трусы… — я замер, кровь ударила в голову, — и будем… — Ленка загадочно прищурилась, мне казалось, сердце сейчас выпрыгнет из груди, и выдохнула, — под кроватями ползать, на четвереньках. Голые!

Её глаза полыхнули огнём такого азарта, что мне могло опалить брови.

Я, если честно, не сразу осознал суть и смысл озвученных ею действий. Что-то в этом было… Я не очень понял что, но, однозначно, это было то, чего делать нельзя.

Но, «зачем?» Это другой вопрос. Было в её предложении, что-то секретное и в то же время доверительно-объединяющее. Какая-то общая тайна, правда, смысл которой, пока, был не ясен.

Не помню, что бы кто-нибудь из взрослых запрещал конкретно «ползать голыми под кроватями». Но, то, что это было из разряда «то, чего нельзя», у меня сомнений не вызывало.

В пять лет, в нас ещё не воспитывали стеснения своей наготы. Мы, в общей комнате сидели на горшках. Мы, в одной общей очереди стояли летом в уличный душ уже раздетые донага. Мы спокойно переодевались, снимая трусы, не прячась, девочки от мальчиков.

Тем не менее, дразнилка: «как тебе не стыдно, голу жопу видно» уже была в нашем наборе дразнилок. Но, нагота хоть и была, наверное, волнующей, привлекающей внимание, всё ещё, не была чем-то запретным.

Однако, вот, в том чтобы, вместо сидения перед сном на горшке, снять трусы и ползать на четвереньках под кроватями, однозначно был какой-то вызов сложившемуся порядку. Наверное, именно поэтому, я, ничтоже семенящееся, выпалил: «давай!».

Потом Ленка скажет, что это я всё придумал. Однако, позже, вспоминая про этот случай, тогда, когда вопрос о наказании, а значит и о виновности кого-то из нас, уже не стоял, когда я уже учился в школе, потом в институте, когда служил, на встречах одноклассников, сейчас, спустя пятьдесят с лишним лет после описываемых событий, я признаюсь себе честно: «моих тогдашних мозгов на подобный перформанс, просто, не хватило бы». Я, реально не смог бы придумать настолько бессмысленного вызова установленному порядку.

Мы с Ленкой быстро стянули верхнюю одежду, майки и трусы и, встав на четвереньки, поползли под кроватями. Она под одним рядом, я под другим. Проползли туда-обратно всю спальню. Я, если честно, раза четыре задел спиной об кроватную сетку. Несмотря на ежедневные уборки в спальне, собрал животом и ртом приличное количество паутины и пыли. Больно! Противно! Но, когда выползли к двери, я улыбался…

-одеваемся быстрей! — скомандовала Ленка и быстро натянула трусы. Я чуть замешкался, но к моменту, когда в спальню открылась дверь, стоял одетый.

Никто ни о чём не догадался. Даже воспиталка Лидия Константиновна, не обратила внимания на то, что мы раньше других оказались в спальне.

После тихого часа и полдника, я подошёл к Ленке. Меня распирало от какого-то чувства, но я не понимал от какого. У нас с ней появилась общая тайна. Причём тайна из разряда запрещённых, очевидно. Но, Ленка, на удивление, встретила меня вопросительным взглядом. Типа: «Ты чего? Чего надо?» Обескураженный я попытался ей заговорщицки подмигнуть, на что Ленка отреагировала вопросом: «Папулин, ты чего? Паларичный что ли?» Ленка, она была такая.

Я окончательно потерялся в своих мыслях и пошёл играть с мальчишками, думая: «Приснилось мне, это всё, что ли?».

Однако на следующий день, Ленка, догнала меня после обеда. Я вздрогнул от неожиданного прикосновения к своей руке и, повернув голову, встретился с Ленкой глазами. Абсолютно дружеский, доверительный взгляд и молча, одними губами: «пошли!». Я не стал строить из себя обиженного, хотя, очень хотелось.

Чуть притормозив, пропустив остальных в «горшечную», мы юркнули в спальню. В спальне Ленка сразу же стала стягивать платье, майку и следом трусы. Я то же быстро разделся

-Вперёд! — скомандовал Ленка, опускаясь на четвереньки.

Опять какой-то дикий бег, почти по-пластунски, под кроватями. Опять несколько ощутимых ударов спиной о низ кроватей. Полный рот пыли и паутины. Опять запыхавшиеся и раскрасневшиеся, мы с трудом успеваем натянуть трусы и встречаем заходящих на дневной сон одногруппников.

И, опять, полный игнор после сна.

«По секрету…»

Я мучился. Я не мог понять своих чувств. С одной стороны какой-то восторг от приключения, с другой, давящее осознание полной бессмысленности нашего деяния.

Подошла бы, например, и на ухо сказала, типа: «давай делать вид, что мы вообще не дружим. Чтоб никто не догадался» я бы понял. Я бы, может, даже, чего-нибудь обидное в её адрес сказал, для убедительности. Но она вела себя так, будто презирала меня всем своим существом. Отсюда сильное желание рассказать кому-нибудь, что бы хоть понимать, как это выглядит со стороны. Серёге я пока рассказывать не решался. Всё-таки Ленка была девчонкой, хоть и такой.

Думал: «может, Кольке Задорову? Рассказать как бы, между прочим, и посмотреть на его реакцию. Ну, а, там, по обстоятельствам…»

Я, заранее, представлял себе этот разговор

-слышь, Коль, а, мы с Ленкой, под кроватями, голыми лазали…

-нафига?

Вот, тут я спотыкался. «Нафига?» Я не понимал сам. А, вдруг, он поймёт сразу чего-то такое, чего я пока не понял и как-то это проявит. Например, спросит не: «нафига?», а: «правда? На самом деле?» И, когда я поклянусь верхним зубом, спросит чего-нибудь такое, что я наконец пойму, что в этих действиях «такого»…

Решил: «Если завтра ещё раз повторится, расскажу Кольке… А, то, чего она?»

По дороге домой шли с Маринкой Румянцевой, моей соседкой по дому.

Дом наш стоял совсем рядом с садиком, только дорогу перейти, да мост через овраг у дома. Поэтому в старшей группе мы с Маринкой в садик и из садика, почти всегда, ходили самостоятельно. За Маринкой иногда приходила тётя Вера, её мама, если работала не вечернюю смену. Меня же мама отпускала из садика одного. Она задерживались на работе, потом заходила в магазин…

Вот, и сегодня, мы возвращались из детсада одни. Обычно, мы шли с Маринкой рядом, но, молчали. Из подслушанных разговоров Серёгиных друзей, я знал, что для дружбы девчонки не пригодны. Поэтому, мне не хотелось показывать, что я готов дружить с девочкой. Исключением была Оля, и то только в садике, да вот теперь Ленка, не пойми что.

Сразу за дорогой, был деревянный мост через овраг, перед нашим домом. Мост был местом многих наших детских игр. Он опирался на четыре довольно толстые деревянные столба, для прочности связанные широкими досками крест-накрест. Внизу под мостом было пространство, в котором мы прятались во время игры в прятки или в войну. Сверху, по всей длине моста, с обоих сторон шли деревянные перила, через которые было интересно перелезать во время игры в чурки. Вообще мост был, по моим понятиям, таким, пацанским местом. Не как Бетонный, конечно… с аркой. Но… на арку меня пока не брали.

В этот раз Маринка, шла на шаг позади и, догнав меня на мосту, заговорила сама

-Миш, а Миш, а вы чего с Соколихой в спальне перед сном делаете? — спросила она, семеня рядом.

Я обернулся так резко, что Маринка, напугавшись, остановилась и смотрела на меня широко раскрытыми глазами, наполняющимися от неожиданности слезами.

Я не успел сообразить, что ответить, как она схватила меня за руку и, видно передумав реветь, затараторила

-ты, Миш, не думай. Я никому не скажу. Кроме меня не видел никто. А я, могила! — Маринка, потянула меня за руку заставив остановиться, подняла веки над ещё блестевшими, но уже полными восторга глазами, — вы… влюблёные? Да?

-Дура! — выдернул я руку, — сама, ты!

Я пошёл быстрым шагом. Но меня распирало желание рассказать Маринке о том, что происходит в спальне, пока все сидят на горшках. «Как она догадалась-то?» — бушевало в голове раздражение. Но, стоило мне представить Маринкины глаза, восхищение, которое вспыхнет в них, если я расскажу, в груди растекалась тепло.

За мостом, я ещё раз резко остановился, так, что Маринка, чуть не врезалась в меня сзади.

Я взял её за руку и потащил под мост. Внизу за перекрестьями досок связывающих опоры моста, мне казалось, мы скрыты от посторонних глаз.

Я крепко взял Маринку за плечи и, посмотрев прямо в глаза, строгим шёпотом спросил

-никому не расскажешь?

-могила, — чуть слышно поклялась Маринка. Ждать от девчонки пацанской клятвы «за зуб» не стоило, я, с готовностью, удовлетворился её этой девчоночьей «могилой».

-мы не «влюблёные», — произнёс я презрительным тоном, — мы там, знаешь, чего? — я приблизил своё лицо к Маринкиному вплотную

-чего? — прошептала Маринка, как мне показалось, уже теряя сознание от навалившейся на неё тайны.

-под кроватями ползаем, — я смотрел Маринке в глаза. Недоумение в них, медленно сменялось разочарованием. Я не стал дожидаться, пока её глаза станут совсем пустыми, как у рыбы, и хлёстко, как пощёчиной, закончил, — без трусов!

Потускневшие было Маринкины глаза, вспыхнули с новой силой

-вообще голые? — спросила она дрожащим голосом, полным восторга и одновременно страха перед этим восторгом

-вообще, — подтвердил я, не понимаемое мной восхищение.

Маринка, похоже, онемела от восторга. Я потерялся ещё сильней.

Похоже, она то же понимала, что за смысл был в этом сочетании: «под кроватями, на четвереньках, без трусов» Может один я не знал, что в этом такого. Я только сильнее расстроился.

Я отвернулся с видом законченного преступника, который осознал всю свою порочность, но не в силах противостоять судьбе, вынужден грешить и грешить…

Выдержав театральную паузу, я поднял на Маринку полные безнадёжного раскаяния и боли глаза и, не увидев в её взгляде почтительного сочувствия, поднял к её лицу крепко сжатый кулачок, произнёс уже грозным тоном

-никому! Поняла?

В Маринкиных глазах, вспыхнувший было испуг, сменился каким-то игривым любопытством. Вместо ожидаемой клятвы в молчании, пусть и девчачьей, я вдруг услышал то, отчего растерялся окончательно

-Миш, — Маринка опустила взгляд и, помолчав мгновенье, опять взглянула мне прямо в глаза, — а, можно… мне… с вами?

Я хотел было, в праведном гневе, втащить ей (ну, хоть, замахнуться), потом, дёрнулся, чтоб развернуться и уйти… Но, неожиданно для себя, схватил её за руку выше локтя…

В голове одна за другой вспыхивали фразы: «да, ты!», «ты, что?», «ты, хоть, понимаешь?», «да, я…», «да, мы…» Но, в итоге, совсем уж, неожиданно, произнёс

-ты, это… Сама у Ленки спроси, если хочешь…

-руку-то отпусти! — Маринка дёрнула левым плечом, — дурак, что ли?!

Я отпустил её руку и, развернувшись, начал выбираться из оврага.

Маринка, сопя, пробиралась за мной сквозь заросли собашника.

Шабаш

На следующее утро, до садика, мы шли молча.

Ленка с утра вела себя привычно, полностью игнорировала моё существование. А, в конце прогулки, перед обедом, подбежала и, схватив меня за руку, зашипела прямо в лицо

-ты дурак, что ли, Папулин? — её глаза сверкали праведным гневом, — ты, покой всем рассказал?

-да, я…- я не успел ничего придумать в оправдание

-ко мне уж, кто только не подходил, — Ленка шипела, брызжа слюной, — все с нами просются…

Я ещё что-то пытался промычать в своё оправдание. «Она же клялась!» — стучало в голове про Маринку. Но Ленка в сердцах швырнула мою руку, которую сжимала довольно крепко

-а! — она махнула освободившейся рукой, — все вы…

И, развернувшись, пошла в помещение. Весь обед, я ловил на себе взгляды, прилетавшие с разных концов столовой.

Даже Галя Петровская, с которой мы сидели за одним столом, как-то загадочно подняла на меня глаза, улыбнулась и отвела взгляд в сторону.

Я боялся посмотреть за Ленкин столик. Маринка, как нарочно не попадала в поле моего зрения.

После обеда Лидия Константиновна куда-то собралась

-Так! — прозвучал её командный голос, — быстренько все в туалет и спать, — она посмотрела что-то в своей сумке, — Фрида Геннадьевна зайдёт в спальню, проверит.

Народ, шумной гурьбой, повалил в сторону «горшечной». Я поднялся из-за стола последним. Меня никто не ждал. Ни Ленка, ни Маринка. Медленно бредя, я увидел, как последний из идущих зашёл… в спальню. В туалет не проследовал никто.

Я чуть замедлил шаг, в чём-то сомневаясь. На всякий случай, добежал до горшечной, пописал. Вышел к спальне, решительно шагнул и взялся за ручку двери.

В спальне творилась вакханалия. Часть ребят прыгали на кроватях, визжа и хохоча. Другой части не было видно, но из-под кроватей доносились всякие звуки, визги и хохот. Валявшаяся на кроватях одежда, включая трусы и майки не оставляла сомнений в происходящем.

Сверху Ленки нигде не было. Очевидно, она была под кроватями.

Моя кроватка, стояла вместе с кроваткой моего лучшего друга Кольки Задорова.

Колька стоял на кровати и, держась за спинку кровати, прыгал на пружинах прямыми ногами. При этом он заливисто хохотал.

Мне, вдруг, стало обидно, что весь этот кипешь затеялся без меня, и никто, даже не обратил внимания, что меня не было, что я только вошёл. И Колька, хохочет, как «так и надо». Мне сильно захотелось чем-то привлечь к себе его внимание.

Помню, придумался какой-то странный, но тогда, показавшийся мне ужасно смешным, стишок, вопрос-шутка.

Я подошёл к нашим, сдвинутым вместе кроваткам, со стороны своей и, присев на край, повернул голову в сторону истерично хохотавшего Кольки.

-Коль Колёвич, ты, Коль, Колёвич, или ты кот котович?

Сейчас, спустя много лет, я точно помню, что задавал именно такой, непонятно, что обозначающий вопрос.

Мне казалось, что Колька сейчас повернётся и рассмеётся, хотя он и так хохотал как в истерике. Я повторил свой вопрос ещё раз, громче. Никакой реакции

В поле моего зрения попала Ленка, выползшая из-под кровати, где-то в середине спальни. Она была совершенно голой, раскрасневшейся и сев на полу, оглядывала спальню. Скривив губу, и, дунув на спадающую на лицо прядь, негромко сказала: «класс!».

Меня кольнула обида. Как будто она восхищалась своим творением, а я к нему не имел никакого отношения… Разум затуманился. Ещё и Колька никак не реагировал на мою придумку.

Всё ещё, не сводя глаз с сидящей посреди спальни на полу голой Ленки, я, вдруг рывком развернулся к прыгающему Кольке и, дотянувшись, стянул с него трусы.

Колькин смех резко оборвался. Он присел на корточки, руками нащупывая трусы, которые я только что стянул.

Колька повернулся ко мне. На нём было недоумение, обида, осуждение. Его взгляд оторвался от моего лица, поднялся выше и, устремившись за меня, туда, где была дверь в спальню, замер, наполняясь каким-то ледяным страхом.

Не сразу, я развернул голову в направлении его взгляда и увидел, что в двух стеклянных окнах на двери в спальню застыли в масках ужаса, лица двух наших воспиталок, Лидии Константиновны Галкиной и Фриды Геннадьевны Сергеевой.

Через мгновенье дверь в спальню распахнулась, и обе воспитательницы вошли внутрь.

-так! — громким голосом остановила шум Фрида Геннадьевна

-что тут происходит? — окончательно успокоила недобесившихся Лидия Константиновна.

Все кто прыгали на кроватях, мигом улеглись по одеяло. Из-под кроватей в разных частях спальни выползали голые участники главного действа.

Прямо под ноги Фриде Геннадьевне выползла Таня Ковригина.

-Так! Ковригина! — громко позвала её Фрида, — ты что под кроватью делала?!

Голос воспиталки был таким жёстким, что любой разведчик сразу бы расплакался.

Таня поднялась с пола. По-девчоночьи прикрыла себя сложенными ладонями между ног и, опустив голову, не соответствующим обстановке, спокойным голосом начала рассказывать.

-Миша Папулин с Леной Соколовой позвали всех вместо туалета ползать под кроватями, без трусов.

Я хотел что-то возразить, но под переведённым на меня Фридиным взглядом, осёкся и похоже стал плавиться как парафиновая свеча

-так! — в третий раз констатировала Фрида, — с Папулиным ясно, — хотя, что ей там было ясно, если даже мне ничего ясно не было! — я видела, как он и с Задорова трусы стянул! — и не поспоришь, хотя это не говорит о том, что я… — а, ты, Соколова? — Ленка ловко поднялась на ноги без помощи рук. Встала прямо глядя на Фриду, не пытаясь прикрыть наготу, — как он тебя уговорил?! Ты же девочка! — Фрида уже всё поняла для себя и не нуждалась в выяснении подробностей

-и чё?! — Ленка отреагировала только на «ты же, девочка», косвенно подтвердив мою вину в организации всего этого абсурда

-да, ни чё! — по взрослому парировала Фрида, — ни стыда, ни совести! — сделала она итоговый вывод, — ну с Папулиным-то понятно, я вечером матери расскажу, она ему всё объяснит дома, ремнём! — Фрида посмотрела на меня поверх очков. Я почувствовал, как наворачиваются слёзы. Мне навсегда расхотелось возвращаться домой, — вы, главное, посмотрите на него! — непонятно зачем она привлекла ко мне внимание, — сам-то в трусах! — она опять повернулась к Ленке, — а, ты, Соколова? Хорошенько подумай, хорошенько! — Фрида подошла к Ленке вплотную и глядела на неё сверху вниз, — что из тебя вырастет, если ты сейчас уже себя так ведёшь!

Ленка, стояла, свободно опустив руки и, подняв голову, прямо смотрела Фриде в глаза.

Не равнозначное наказание

Та часть группы, которая вылезла из-под кроватей, стояли, переминаясь с ноги на ногу, прикрывая ручонками свои причинные места. Головы всех были опущены. Глаза исподлобья устремлены на меня. Другой команды пока не было. Только лица одновременно выражали то ужас, когда Фрида пообещала всё рассказать моей маме, то гримасу осуждения, после Фридиных предсказаний о Ленкином будущем.

-всем сейчас же, надеть трусы с майками, и «марш! по кроватям», — скомандовала Фрида.

Лида Константиновна всё это время смотрела на меня со смешанным чувством осуждения и одновременно жалости от понимания, что меня ждёт вечером дома.

Как только все улеглись, Фрида продолжила

-Папулин и Соколова,

встаньте на своих кроватях, — я погруженный в свои мысли о предстоящем объяснении с мамой, не сразу понял, что от нас требуется, — вставайте — вставайте! — Фрида перевела взгляд с меня на Ленку, — повернись Соколова, лицом к группе.

Ленкина кровать стояла одна у стенки, сразу у входной двери. Ленка успела натянуть оранжевые трусики и заправить в них жёлтую майку.

-А, теперь, — продолжила Фрида, — раз, вам так нравиться играть голыми, спускайте трусы и стойте перед всей группой без трусов!

Лежащие под одеялами одногруппники, захихикали. Если бы мне сказали о подобном наказании раньше, я бы даже не расстроился. Да я бы, весь день простоял без трусов перед группой, только бы мамке не говорили. Но, сейчас, по Фридиному тону, я понял, что это что-то очень унизительное. Мне не хотелось снимать трусы.

-снимай, снимай, Папулин! — смотрела на меня поверх очков Фрида, — что? Не такой уже смелый?

Я, если честно, не очень понял: «не какой, уже?». «Не такой, как когда?» О чем это, вообще? Но обвинение в трусости уловил чётко и тут же, стянул с себя трусы. Выпрямившись, я остался стоять в одной майке, которая доходила мне только до пупка.

-а, тебе, Соколова, особое приглашение нужно? — повернулась Фрида к Ленке, стоявшей на своей кровати у стены, лицом к группе, — снимай! Снимай! Я кому сказала?

Ленка скорчив гримасу полного презрения и к Фриде и ко всему происходящему, стащила с себя трусы, присев, как это делают девочки. Когда она встала и выпрямилась, я увидел что её майка достаёт ей почти до колен. Такая, девчоночья ночная рубашечка. То есть она, что в трусах, что без трусов была не голой. Если честно, я хотел намекнуть на это Фриде. Получалось как-то не совсем справедливо. Не равнозначное наказание — то. Стоять перед всеми «без трусов» и стоять, понимая, что ты «без трусов».

Но бегло глянув на Фриду, сразу вспомнил о предстоящем разговоре с мамкой. Мне сразу стало грустно и радовало только то, что перед тем как зайти в спальню, я догадался сходить на горшок.