1. Полуостров за «Мужичьим»

Хочу рассказать ещё об одном, интересном и значимом событии в моей детсадовской жизни в Чертовищах.

Конечно, в это последнее лето перед отъездом в Монголию, на три года, куда отец поехал в командировку по линии военкомата, а мы и мама, в первый год, как члены семьи, было ещё много событий, хорошо иллюстрирующих ту эпоху, тот быт, тот образ жизни.

Но, такова уж, наша память. Она бережно хранит, зачастую не то, что было бы интересно историкам, исследователям, какого-то периода в жизни страны.

Нет, наша память бережно хранит то, что, по каким-то причинам, дорого именно нам. Что, даже по прошествии пятидесяти с лишним лет, вызывает не просто чувство умиления, перед своими детскими шалостями, а, порой, такие же яркие эмоции, какие были пережиты тогда. Иной раз, кратно усиленные приобретённым жизненным опытом. И, несмотря на то, что ты пытаешься успокоить себя тем, что это уже давно прошло, что больше никто от этих событий не пострадает, меня, порой, охватывает липкий страх, при воспоминании об этих событиях, так, как будто, всё произошло только что.

Вообще-то, это рассказ, как бы, об одном из мест на нашей Сунже.

Нашей, я считаю Сунжу от Спора с Вичужанкой, до Морозова.

Конечно и «под Анкиным», и «под Кадыевым», и у Кузнецовских лав, и на Стрелке, где она впадает в красавицу Волгу, Сунжа, тоже, безусловно «Наша». Родная любимая, исхоженная вдоль и поперёк.

Но, вот на этом участке, который Чертовищенские считают прямо «Своим» мои воспоминания связаны практически с каждым её бочагом, поворотом или отмелью.

Хотелось бы написать сборник рассказов, прямо про Сунжу, про события которые память связывает с тем или иным местом на ней. Но, наверное, это позже.

Сегодня мы вспоминаем про полуостров, образовавшийся на повороте между «Трамплином» и «Мужичьим». Я до сих пор называю места на речке так, как услышал когда-то, от отца. Многие из них, уже даже в моём детстве были, так сказать «неактуальными». На том же «мужичьем» в моём детстве купались не так часто и не так, что бы много народу. И многие пацаны, особенно с той стороны дороги, с Парковой, и знать не знали, где такое «Мужичье». Хотя, тарзанка на иве, растущей из берега на той стороне, от Прислонихи, на Мужичьем была. И я, если честно, не помню, что бы  тарзанка была бы, ещё хоть на одной купалке.

Так, вот, о полуострове.

Полуостров образовался из-за сильного изгиба в течении реки. Скорее всего, из-за каких-то особенностей ландшафта, река метров через сто, по течению, после Трамплина, делает резкий поворот влево и сразу же выправляется опять. Вот этим изгибом и образуется небольшой, наверное, пять на десять полуостров.

С него открывался прекрасный художественный вид на тот берег. На том берегу есть небольшой выступ, с края которого, в сторону реки, растёт старая ветла. На метр, наверное, выдаваясь над водой, и лишь потом изгибаясь вверх. Очень хорошее место для фотографий. Уже в зрелом возрасте, я много раз уговаривал жену попозировать сидя на этом стволе. Но, она побоялось соскользнуть в речку…

Не знаю как сейчас, тогда, во время моего детства, полуостров был сильно заросшим ивняком. Прохода на него практически не было, а посему, с точки зрения детских игр, он особого интереса собой не представлял. На эстетику мест на природе мы особого внимания не обращали. Мы в этой эстетике жили как в естественной среде обитания.

Этот полуостров, в те времена, был облюбован рыбаками. И с удочкой посидеть, и сетку вдоль  берега шестом воткнуть. Плюс, своим выступом на изгибе реки он организовывал пару неплохих суводей, что бы поставить «крыгу». Ставится крыга на речке, там, где течение по какой-то причине: поворот русла, неровное дно или еще что, на небольшом участке в полметра шириной, разворачивает течение в обратную сторону. В суводь. Крыга, это такая сетка, с мотнёй, присаженная к двум кольям, скреплённым в одном конце и разведённым как английская буква V.

Сооружение это, одним колом опускается в воду на суводи. Обратным течением мотню разматывает против основного течения. Рыба всегда плывёт против течения, и на суводи попадает в эту мотню. К мотне привязывается нитка, которую рыбак держит натянутой, надетой на два пальца.  Стук попавшейся рыбы о сетку, через нитку сигнализирует о добыче пальцам рыбака. Крыга, сразу, выворачивается утопленным колом из воды, и, как сетка с рыбой, вытаскивается из речки на берег.

Такие суводи могут быть и ближе к берегу и, особенно на мелистых участках чуть не посредине реки. Таких суводей, у полуострова, было целых три. Насколько я помню…

Только я, сейчас, не про рыбалку. Мою память с этим полуостровом, связал другой удивительный случай.

2. Карьер

Началось всё на карьере.

Песчаный карьер был одним из любимейших мест наших игр в детстве.

Когда-то здесь брали песок на строительство дороги. Потом, дорогу построили, а карьер остался. Для нас, он был хорош тем, что он не был просто ямой.

По всей площади котлована были беспорядочно разбросаны горки и холмики недовыбранного грунта.

Для нас в детстве это была небольшая горная страна, в которой мы играли в войнушку, в прятки, в индейцев. Да, во что угодно, используя искусственно созданный ландшафт для своих целей.

Почему-то самой задействованной во всех играх, была «Куба». Не знаю, кто и когда её так назвал, и за какие заслуги она стала тёзкой острова революции, но мы использовали эту горку практически во всех своих планах.

По стороне направленной к дороге, на Кубе был довольно крутой песчаный спуск.

Забраться вверх по нему было проблематично, песок «ехал» под ногами. За то — спускаться! Просто садишься на задницу и летишь вниз не хуже чем по снегу зимой. Правда, полные штаны песка потом. Но, он же вытряхается…

С западной стороны по краю карьера шла дорога Вичуга-Каменка. Около карьера, от неё ответвлялась грунтовая дорожка в Черёмушки. Улицу Юбилейную. Самую молодую улицу Чертовищ (потому и Черёмушки), которая, в те времена, представляла из себя всего два порядка. Мы, моя подроща, промеж себя называли её «Чирковка». Потому как, на самом краю этой улицы, около карьера, жил наш одноклассник Андрюха Капитонов. Ему от отца, по наследству приклеилось погоняло «Чирок». Хотя Андрюха в запале ссоры, как-то крикнул: «Это не я «Чирок», это, мой папка «Чирок»!» Но в нашем детстве, после такого «аргумента», ты оставался «Чирком» на всю оставшуюся жизнь. Конечно, в глаза его «Чирком» называли редко, а между собой «Чир», да «Чир». Без злобы, как «так и надо». Вот и улица Юбилейная, тогда ещё первые её два порядка, среди пацанов моего возраста, именовались «Чирковкой». Пашки Смирнова дом, стоял прямо напротив Андрюхинова, но вот по имени Пашки, улицу не называли. Может, потому, что у него не было такого смешного погоняла?

С севера карьер ограничивало начало «Чирковки» а потом шли заросли густого елошняка. Этот елошняк был, таким пацанским местом. Нашей «детской площадкой». В нём пацаны строили шалаши. На краю его жгли теплину, пекли картошку. На краю, у теплины, скрытые от глаз взрослых с одной стороны зарослями с другой карьером, обсуждали пацанские дела, пробовали курить, плавили свинец и многое другое. Сейчас кажется: так себе секретное место. Но я не помню, что бы в детстве там кого-то «спалили» с чем-то запретным. Хотя, вроде бы, рядом с деревней и тропа туда ничем не перегорожена. Наверное, просто нашим родителям некогда было следить за каждым нашим шагом. Главное, что бы домой вовремя пришёл. Не грязный, не рваный, рожа, чтоб не разбита, и, чтобы жалоб потом ни от кого не поступало. Такое вот было воспитание.

С восточной и южной стороны шли совхозные поля, обычно чем-то засеянные. Помню, в какой-то год, горохом. Так, тогда, по вечерам конные патрули ездили, смотрели, чтоб не воровали горох. Только мы, всё равно таскали. Не помню, правда, что бы, кто-нибудь попался…

***

В то лето, мне было почти уже шесть лет, Серёга, взял меня с собой на карьер. Они с пацанами затеяли войнушку.

Мне, как самому маленькому, доставалась роль разведчика.

Смысл игры, кроме подсчёта убитых и раненых, был в том, что бы узнать пароль команды соперников. Пароль придумывали командиры команд заранее.

Каждый командир записывал пароль на листке бумаги. Этот листок командир давал прочитать только своему разведчику. Потом, оба листка укладывались в жестяную коробочку от леденцов. Коробочка пряталась «на берегу», т.е. на краю карьера в специальном месте в елошняке, о котором никто кроме командиров не знал. Прятали коробку два командира, и только они знали, где.

Если удавалось поймать разведчика команды соперников и выведать у него «Пароль», игра останавливалась.

Все шли проверять, к месту, где сныкана коробка.

Если пароль узнать не удавалось, что бывало чаще всего, то, в конце, подсчитывали количество убитых и раненых с каждой стороны.

Этим определялось количество подсказок и количество попыток на угадывание пароля. Угадывали на «горячо-холодно».

В задачу «разведчика» входило не попасться в руки врага. А, уж если попался, ни в коем случае, не говорить пароль.

Пароль был главной информацией, ради которой велась война. Игры были серьёзными. Если попадался в плен — пытали.

Не как фашисты конечно, но, судя по рассказам, это было чувствительно.

Сильно, конечно не били. Но, палец выкрутить, рот и нос чем-нибудь зажать, запросто.

Меня взяли во «взрослую игру» первый раз, и я мечтал попасться и героически вынести все пытки. Но, боялся ужасно.

Серёгины друзья, взяв меня разведчиком по Серёгиному настоянию, не особо доверяли моей стойкости. Поэтому пароль мне решили не говорить.

Это было не совсем честно. За то надёжно, с точки зрения проигрыша.

Ведь, если противник узнавал Пароль! Игра была проиграна, не зависимо от остальных результатов.

Серёга, всё равно,  считал, что это не то, что бы нечестно. Не это главное. Это, для меня плохо.

Серёга хотел, что бы для меня всё было позаправде.

Пацаны, однако, сомневались.

Серёга напутствовал:

-не попадайся, Мих. Смотри у них Вовка Хренков — самый опасный. Если всё же поймают, главное, не реви. Заревёшь — всё! Мы проиграли!

По правилам, заревевшего разведчика выкупали… за пароль.

Вот этого я боялся больше всего. Молчать, терпеть пытки – это, пожалуйста. А, вот, «не зареветь», это — вряд ли. С этим у меня были проблемы, с самого детства.

Но, на Серёгин вопрос: «Справишься?!», я естественно, тараща глаза, выпалил: «Конечно!»

Исходя из поставленной задачи, я, с самого начала, решил прятаться в кустах, около «Кубы», что бы, если что, убегать используя её скоростной спуск. И… Если что, это я придумал, с этим спуском…

3. Пароль

-кто разведчик, у вас, — спросил перед началом игры командир «парковых» Вовка Голубев, у которого с детства было прозвище «Геракл», за соответствующую физическую стать.

-Вот, Миха, Серёги «Ювы» брат, — показал на меня Витька Красильников (прозвище «Квас»). Сегодня он был командиром «Октябрьской».

Брата моего, Серёгу, дразнили «Ювой» за его дружбу с Маринкой Юванен. Маринка была дочкой Эйны Юванена, одного из очень близких друзей нашего отца.

Между Серёгой и Маринкой и дружбы-то особой не было. Не то, что бы «жених и невеста, тили-тили тесто…»

Просто, Маринка была дочерью отцовского друга и Серёга, как-то раз, за неё заступился.

Юванены были финнами, которые осели в нашей деревне после финской войны. Так-то, о их финском происхождении, напоминала только фамилия. Ещё, старшие из них, говорили с небольшим акцентом. «Господи, Эйна, — слышал я как-то раз, как причитала мать Эйны, Эльва, — Ялмарики, — Ялмар, это Эйны брат, — жрёт и жрёт картошка! Что делать?»

Вот в этом «картошка», а не «картошку», и заключался весь акцент. Тем не менее, когда я рассказывал об этом подслушанном причитании отцу, брату или пацанам, все смеялись.

Я не слышал, что бы кто-нибудь из взрослых, хоть раз, в глаза или заглаза, упрекал наших финнов в пособничестве фашистам.

А вот, кто-то из ребятишек, как-то в школе, в силу ни чем не объяснимой детской агрессии, стал на перемене дразнить Маринку, «Ювой» и… «фашисткой».

Дразнил по-злому, и она заревела.

А, Серёга, вступился, потому, что это дочка отцовского друга. Этого аргумента было достаточно. Не особо доверяя силе слова в убеждении, Серёга  надавал пинков обидчику.

Серёга с малых лет вступал в драку бесстрашно и никогда не ревел, в отличие от меня.

В итоге, обидчик перед Маринкой извинился, а вот кличка «Юва» намертво приклеилась к брату до тех самых пор, пока он, по возвращении нашей семьи из Монголии, где мы прожили с родителями три года, не был переименован Витькой «Квасом» в «Амбала».

Уже не по случайности, а за физическое развитие, соответствовавшее, по мнению «Кваса» развитию грузчиков-персов в портах нижней Волги и Каспия. Серёга был довольно крепким, даже до того как в четырнадцать лет выпросил у папки купить первую спортивную гирю, 16 килограмм, потом уже сам купил 24 и периодически занимался с дяди Витиной (маминого брата), весовой двухпудовкой. Но, главное, Серёга с детства был дерзким и бесстрашным  в пацанских спорах. Особенно в вопросах, в которых считал себя правым. Вряд ли  «Квас» знал, что «амбалами» звали  «грузчиков-персов в портах нижней Волги и Каспия», или, что «амбал» на осетинском значит «товарищ, друг». Скорее «Квас» как и другие пацаны, вкладывали в кличку «Амбал», значение  «силач», по-умному «человек плотного телосложения».

Так же как и, называя друг друга «чуваками», мы и не подозревали, что, по словарю Даля, «чувак» — это «кастрированный баран». И уж тем более не подозревали , что кто-то расшифровывает слово «Чувак» как «Человек Увлеченный и Восхищенный Американской Культурой». Нет, к нам слово «чувак» прибилось из сленга наших деревенских стиляг, лабухов-духовиков 60-х. И для нас, оно обозначало «свой», «надёжный», «врубающийся».  Так же и погоняло «Амбал» прилипшее к Серёге в пятом классе, брату нравилось. Среди и наших, и Старовичугских, и Новописцовских пацанов «Амбал» был в авторитете. Только, это будет потом.

Меня авторитет брата выручал в детстве и юности часто. Потому что, я, то и дело, попадал в какие-то конфликты из-за своего характера. Но, если, Серёге лично, приходилось разруливать мои косяки, то дома, я получал от брата, наверное, сильнее, чем «получил бы» на улице. «Чтоб не напрашивал» воспитывал меня Серёга.

Только сегодня речь о другой стороне наших отношений.

После того, как «Квас» представил меня «врагам» с Парковой, «Геракл» показал нашим на Шурика Егорова, младшего брата Андрюхи Егорова.

-У нас сегодня, Шурик, — Вовка, как всегда, был немногословен.

Мы с Шуриком, обменялись злобными взглядами. Как настоящие враги.

Разведчики обеих сторон охотились друг за другом, что бы взять в плен.

На физическое единоборство с Шуриком я не рассчитывал. Он был меня на год старше. Он был крепче и, главное, наглее. Шурик и в 7 лет, уже, был дерзким и отчаянным.

По правилам, если подкрасться сзади и, наведя игрушечный ствол, крикнуть: «руки вверх!», требовалось подчиниться.

Простые бойцы могли при пленении резко развернуться и, типа выстрелить первым… Если тот, кто пленяет, не успевал изобразить звук выстрела, тогда он считался убитым.

Разведчика же, убивать нельзя. Он нужен живым. Поэтому разведчик обязан был подчиняться при взятии в плен.

Если честно, я сомневался, что это правило сработает в случае с Шуриком. Если, даже, мне удастся подкрасться к нему сзади и ткнуть в спину ствол пистолета. Вряд ли он сдастся в плен. Скорее всего, развернётся и накостыляет мне, и если не заставит сказать пароль, то доведёт до слёз и отведёт к своему командиру, что бы тот обменял «плаксу» на пароль. Для таких, как Шурик, правила – не указ. Потом при всех «на голубом глазу» будет доказывать, что это он взял меня в плен, а я разревелся.

Поэтому, брать Шурика в плен, я не планировал.

Вообще-то, главной задачей разведчика было выследить разведчика противника. Вычислить где он прячется, и навести на него своих.

Да и моя команда, поставила мне чёткую задачу: «Сныкаться и не отсвечивать!»

Командиры уже сходили и спрятали банку с записками с паролями в елошняке.

А Витька «Квас» всё еще думал: «Говорить мне пароль или нет?»

-ссыкотно, — бубнил «Петрович» (Серёга Белокур), — может, скажешь, Михе пароль-то?

-не дрейфь? — одёрнул его «Квас», — так-то, точно не расколется…

-а если заревёт? — не унимался «Петрович»

-тогда, по любому, сами расскажем

-а, если, они проверить захотят, типа, он-то знает ли? — развивал свои опасения Петрович, — скажут: «Пусть сначала ваш разведчик скажет, потом бумажку достанем» тогда что?

-если Миха заревёт, я сразу пароль назову, — отрезал «Квас», — как только предъявят… Но, ты же, не заревёшь, Мих?

Я чуть не всхлипнул от такого аванса доверия. Хотя, пароль мне «Квас» так и не сказал.

Всё-таки Витька «Квас», был лучшим из Серёгиных друзей.

Я упрямо мотнул головой, подтверждая Витькины слова.

4. Шурик

Игра шла напряжённо. Уже многих поубивали с обеих сторон. Убитые кучковались на верху, у зарослей елошняка. Жгли костёр, собирались печь картоху. Там, уже примирённые гибелью на поле боя, они не были врагами. Там уже велись дружелюбные беседы. Некоторые пацаны, косясь на тропку, ведущую от деревни, покуривали. Каждый рассказывал, как он «случайно» погиб.

В сторону продолжающегося боя старались не смотреть. Потому что, хотелось вмешаться, подсказать своим. Сверху-то видней, что происходит в карьере. Но, правила строго запрещали «убитым» участвовать. За такое, любой результат можно было оспорить в итоге.

И так, шла война. Я решил спрятаться в «схрон», довольно глубокую яму в кустах, на «Кубе». Недалеко от всем известной на Кубе пещеры, вырытой пацанами. Эту яму, мы с Серёгой нашли вчера вечером. Когда Серёга водил меня по карьеру, показывая, где можно прятаться, куда отходить, куда убегать. Сначала я придумал спрятаться на Кубе, в пещере. А, убегать, если чего, это я предложил, во время обсуждения, вниз по песку «на пятой точке». Я, даже продемонстрировал брату, как у меня получится. Правда, потом, когда я, демонстрируя свою неутомимость, опять забрался на Кубу и вытряхал песок из шорт и трусов, Серёга сказал, что: «всё равно рискованно. На Кубу лучше не рассчитывать. Здесь «в первую очередь будут искать».

В сумерках, уже собираясь уходить, наткнулись мы на «схрон».

Он был кем-то выкопан и прикрыт сверху елошником и лапником. Серёга говорил, что кто-то типа «схрон сделал, не понятно зачем». Тогда вечером, мы обшарили его весь, но так ничего и не нашли.

Вот в этот схрон я и планировал сейчас сныкаться. И на Кубе, и место никому не знакомое, и прикрыться есть чем. Схрон был закрыт длинным ветками елошняка.

Сейчас, я, сделав вид, что обхожу кусты, в какой-то момент свернул в самые заросли и, обдирая бока о сучки елохи, пополз к схрону. «Только бы успеть, только бы успеть!» — набатом бухало в голове.

Юрка Кучин тоже наказывал мне: «не прячься на «Кубе», Мих. Там, в первую очередь будут искать».

Я промолчал.

Я знал это.

Но, почему-то я думал, что никто, кроме меня и Серёги, не знает про схрон.

Пока «Квас» распределял пацанов по направлениям. Я пошёл к краю холма, на котором мы базировались и, пригнувшись, стал перебегать к кустам за холмом. Типа, искал, где спрятаться. Только, когда скрылся из поля зрения «своих», я «нырнул» в кусты. Что бы, уже, «кустами» добраться до Кубы, а там, до схрона.

Две коротких перебежки по открытому пространству и вот я в кустарнике «Кубы».

«Чуть-чуть осталось. Только бы успеть…»

Продираться сквозь елошняк вперемешку с ивняком, да ещё и вверх по «Кубе» было не просто. Но я понимал всю ответственность своего положения и… Очень боялся плена.

Карьер наполнялся звуками стычек

-та-та-та-та

-та-та

-дыщь — дыщь

-я первый выстрелил

-я тебя раньше заметил

-и чё?!

-да ничё…

-считается, кто первый выстрелил…

-а я из последних сил…

-не договаривались…

-та-та-та-та

-гдыщь!

-та-та…

-давай в рукопашную…

-давай!

Боевые действия разворачивались по всему карьеру, когда я, продираясь вверх через заросли «Кубы», увидел… Шурика Егорова, их разведчика.

Он, опасливо озираясь по сторонам, пригнувшись, быстро семенил вверх на «Кубу» по тропе.

Меня обожгла догадка. «Он хочет спрятаться в пещере, в кустах, где была всем известная коронушка. Блин! Это совсем рядом с нашим схроном». У меня всё похолодело внутри. Я уже представлял себя связанным, и как «Кура», Серёга Курицын, выкручивает мне безымянный палец на руке, захватив его своим безымянным. Он так издевался надо мной периодичнски, когда Серёга не видел. Вообще «в мирное время» «Кура» постоянно подкалывал моего брата, за то, что Серёгу заставляли нянчится со мной. Слишком уж велика у нас была разница в возрасте. Четыре года, это, почти, целая жизнь. Вон у братьев Егоровых, всего два года разницы, так они почти всегда вместе. Кстати мне лично Андрюха Егоров, старший, нравился больше. Он не был таким наглым как его младший, Шурик. На Андрюху я, даже, рассчитывал, когда вдруг оказывался на Парковой один. Он мог за меня заступиться. Просто родители наши, папка с дядей Юрой Егоровым в детстве крепко дружили. А вот Шурик…

Сейчас Шурик упрямо карабкался вверх, на «Кубу». Скорее всего, к пещере, которая была вырыта там с незапамятных времён. Фиг бы с ним, но из пещеры, все подходы к схрону, были «как на ладони».

«На что он рассчитывает? — мелькнуло в голове, — про пещеру все знают…» Но, может именно на это и был расчёт его командира. Спрятаться в самом известном месте. Никто даже не подумает, что придёт в голову «прятаться в пещере». Тут весь расчёт, что никто не заметит. А я, вот заметил. «Как-то надо сказать нашим», — обожгла мысль, тем более что путь к схрону мне пока был закрыт.

Я привстал в густом елошняке и начал осторожно оглядываться.

Вот, внизу, у подножия «Кубы», прямо по краю елошняка, залёг Пашка «Кузя» (Кузнецов).

5. Серёгины друзья

Пашка, в отличие от других Серёгиных друзей, никогда не издевался надо мной.

Даже Витька «Квас», не смотря на то, что относился ко мне нормально, как-то отпустил в мой адрес, очень обидную шутку.

Дело в том, что у меня с детства была очень большая голова. Не просто большая, а огромная, да ещё и неправильной формы, с каким-то выступом сзади. Так вот, в самом начале моих походов с Серёгиной компанией, наш сосед, Серёга Белокур («Петрович»), одноклассник брательника, прозвал меня «Миша БГ». Сокращённо от «Большая Голова». Я всё время ревел, когда меня так называли. Оттого, что ревел, называли ещё чаще. Таковы были суровые законы улицы. Заревевший — «вне закона». Даже Серёга не мог за меня заступаться, если я ревел. Он только шипел на меня: «Не реви! Не вой, сказал! А, то сейчас домой отведу». Я знал, что не отведёт. Дома, ему бы, за мои слёзы попало. Но, я понимал, что я его позорю и старался успокоиться.

А как-то раз, во время такой истерики, когда Серёга смущённо шикал на меня, стесняясь моих слёз перед дружками, ко мне подошёл «Квас». Я к нему относился с доверием. Тем более пацаны его уважали. Он положил мне руку на голову, словно собирался погладить, всё-таки мне было тогда четыре года только, и, вдруг провел по голове рукой вперёд до края лба, развернув ладонь, опустил её в вертикально вниз, потом поднял опять вверх, назад, за затылком опять вертикально вниз, вверх, вперёд, вниз… И так несколько раз, как бы очерчивая в воздухе невидимый прямоугольный брус. Толпа пацанов замерла, не понимая смысла этих манипуляций. А Витька, вдруг, в такт своим движениям стал приговаривать, по слову на каждое движение рукой:

-не плачь,

-Мих.

-врут

-они

-что

-башка

-у тебя…- он чуть замедлил и, резко опустив ладонь вертикально за затылком, выдал

-квадратная

Мгновение стояла тишина, а когда до всех дошёл смысл его пантомимы, имитирующей то, что он оглаживает какой-то куб, пацаны взорвались диким хохотом. Таким сильным, что я, даже, на мгновенье замолчал. Но когда до меня дошло, над чем они смеются, я, естественно, разрыдался с новой силой.

Серёга тогда, взяв меня за плечи, сверкнул на Витьку очень свирепым взглядом и начал подталкивать к выходу из обступившей, гогочущей толпы пацанов. Потом, реально взяв за руку, повёл к дому. «Квас» догнал нас метров через двадцать и сходу начал:

-да, ты чего, Серый («Ювой» назвать не рискнул) я же, для него стараюсь, — он развернул меня за плечи к себе лицом, не смотря на то, что брат держал меня за руку и, присев на корточки, взглянул мне прямо в глаза

-ну, ты чего, Мих. Обиделся что ли? — он смотрел на меня добрым не мигающим взглядом, — брось. На друзей не обижаются. Ведь мы же друзья? — и он, кривляясь, протянул мне руку, не прямо, а как бы сначала направив кисть вверх, потом вниз и сунув ко мне на уровне моей груди, — друзья?

Я растерялся и покосился на Серёгу. Тот посмотрел на меня прямо, в его взгляде читалось: «сам решай, не маленький» и отпустил мою руку. Я чуть замешкался, но, через мгновение, с размаху хлопнул своей ладонью о Витькину, и всхлипнул

-друзья…

-во! — сказал Витька, — а на друзей, что? — он вопросительно посмотрел мне в глаза, — правильно! Не обижаются…

Витька выпрямил ноги, крепко сжимая мою ладошку

-вот, если, кто чужой, ну… Не из наших, будет дразнить или обзываться, ты сразу нам скажи,- он продолжал, не выпуская моей ладошки из своей. Хоть мне, хоть Петровичу, хоть Кузе, хоть Пашке Ковшову… Даже, если Серёги рядом нет, — он кивнул на брата, — мы, за тебя — любого… Считай, что у тебя ещё четыре брата. Понял?

У меня опять стали наворачиваться слёзы, теперь от переполнявшего чувства гордости и… благодарности, что ли

Не думаю, что «Квас» тогда просто испугался Серёги.

Уж, не знаю, как там насчёт четырёх старших братьев, но эти четыре Серёгиных друга, заступались за меня, или выручали в чём-то, чаще, чем родной брат. Серёга, то ли стеснялся проявлять свои братские чувства, то ли действительно считал, что его строгость ко мне, мне полезней, чем всякие «нюни».

Из всех четверых его друзей, только Пашка Кузнецов (Кузя) никогда меня не обижал. Он, может быть, завидовал Серёге. У Серёги хотя бы брат малой был. А у Пашки, вообще, сестра, моя ровесница. Вреднючая и плаксивая Танька. Пашка даже не мог взять её с собой в войнушку играть, или там, в лес на велике. Его заставляли с ней сидеть во дворе дома, пока она лепила там свои куличики или пеленала пупсиков. Может как раз из-за сестрёнки Кузя был, добрым, что ли. В общем, никогда меня не обижал и не задирал.

Поэтому, когда я из своего укрытия увидел именно его, я обрадовался.

6. Генеральное сражение

-Па-а-а-ш, П-а-а-а-шка — прошептал я, оглядываясь туда, где Шурик юркнул в пещеру

Пашка не слышал и я, боясь шипеть громче, подобрал какой-то сучок и кинул в него. Сучок упал рядом с Пашкой. Он вздрогнул и начал быстро озираться по сторонам, водя игрушечным автоматом вслед за своим взглядом.

Я опять зашипел

-Па-а-а-шка, П-а-а-а-шка

Кузя крутил головой, но не мог меня заметить в густом елошняке. Я перестал шипеть и потряс тонкую елошину, растущую рядом со мной. Пашка сразу повернул на шум веток свою голову и, похоже меня увидел. Он смотрел прямо на меня, не вставая и только кивком головы типа спросил: «чего?». Я показал ему говорящий жест. Два растопыренных козочкой пальца, средний и указательный, направил себе в глаза, а потом вверх. Туда, где в пещеру спрятался Шурик. Пашка кивнул, вроде, поняв меня. И, тут, я услышал приглушённые голоса, доносившиеся с другого края елошняка.

-точняк, говорю — деревья шевелились — негромко настаивал один голос

-да смотри там заросли какие, фиг пролезешь… Если, может, кошка какая…

Голоса, хоть и приглушённые, но были не «наши». Кто-то из «парковых» крался с другой стороны елошняка. «Они прикрывают Шурика! — вспыхнуло в голове, — Кузя сейчас, по моей наводке полезет к пещере, а его там уже ждут!» Меня охватил какой-то липкий страх. Я лихорадочно соображал чего делать. Осторожно приподнявшись с корточек, я посмотрел в то место где минуту назад лежал Пашка. Его на месте не было. Я попытался развернуться в ту сторону, откуда слышал голоса. Под ногой хрустнула ветка

-слышишь? — голос прозвучал отчётливей и громче

-ветка, вроде хрустнула, — несколько сомневаясь, прошептал второй, — не видно, только, ни фига…

Я осторожно развернул корпус в сторону схрона. До него оставалось метра три. Пещеру отсюда видно. Шурик там заховался так, что с первого взгляда и не подумаешь, что в пещере кто-то есть. «А сам, небось, пасёт во все глаза за подступами. Там у кустов ещё двое. А, может и больше… Как же к схрону-то пробраться? Ещё и Пашку Кузю подставил…» Я закусил губу, чтобы не всхлипнуть.

Вдруг, я заметил, что с другой стороны от тропки, ведущей к пещере так же по краю елошняка, не особо пригибаясь, крадётся Мишка Смирнов (со странной кличкой «Мимиша») Мишка был тощим, угловатым каким-то, внешне, явно уступая своим сверстникам. Даже я, своим шестилетним умом понимал, что ему бы пригнуться пониже. Тем более, я знал, что с моей стороны тропки у верхнего края кустов засада. Предупредить Мимишу не выдав себя, не представлялось возможным. Рисковать я не стал. «Ну… он же, просто боец, его просто «убьют», а я «разведчик» меня в плен могут…» Я сильней прикусил губу.

«Мимиша», слегка пригибаясь, вышел почти на тропу и уверенно двигался к пещере.

-пдгрщщщ

-пдгрщщщ

Раздалась из кустов имитация двух коротких очередей. Мимиша театрально выпрямился, схватился за грудь и стал картинно оседать на тропинку. Из-за кустов с моей стороны тропы вышли двое охранявшие Шурика в засаде, и подошли к лежащему на тропе Мимике

-пдгрщщщ

-пдгрщщщ

Упёрли они стволы игрушечных автоматов в Мишкину грудь

-готов! — прошептал Мимише на ухо «Кура» (Серёга Курицын), — отползай «на берег», не засоряй пространство, — потряс он Мишку за плечо. Как вдруг из-за их спин донеслось многократное

-пдгрщщщ, пдгрщщщ, пдгрщщщ, пдгрщщщ — и трое наших пацанов выбежали к тропке. Пашка «Кузя», «Квас» и «Мирон» (Серёга Миронов. На год младше брательника, живущий от нас через два дома.

-«на живца?» — злобно, но признавая поражение прошипел «Кура»

-тихо! — прошипел прижимая палец к губам «Квас», — вы «готовы», исчезните «на берег»…

Но тут «Кура» выхватил из-за пазухи что-то блестящее и с размаху подбросил вверх

-свистуха! — вскликнул Пашка Кузя

-ты убит! — кинулся к «Куре» «Квас» и, схватив его за плечи, со злостью швырнул на землю

-я «из последних сил» — надменно огрызнулся «Кура» и, сплюнув попавшую в рот пыль, начал подниматься, потирая ушибленное при падении плечо.

В это время «свистуха», достигнув своего апогея, начала падать вниз, крутясь в воздухе и оглашая весь карьер пронзительным свистом.

«Свистухи», сначала, Серёгу научил делать папка. Они такие делали ещё из банок из-под трофейной американской тушёнки после войны.

Серёга показал своим, ну и «Куре» зачем-то. Зачем-то он с ним дружил. Так, что позже, когда брат с «Курой» учились в седьмом классе, возникло у них общее увлечение приезжей красавицей Галей, родственницей Пашки Ковшова. Увлечение — то это длилось с месяц, наверное, а вот кличка «Галя», прилипла к Серёге, года на полтора, вытеснив брутальное погоняло «Амбла», до тех пор пока… Это всё будет потом…

Так вот, свистухи. В пустую банку клали камень. Как-то заделывали крышку и делали в банке несколько дырок гвоздём. Благодаря камню в банке, её можно было подбросить довольно высоко вверх. И, опять же благодаря камню, банка достигнув верхней точки, начинала довольно быстро падать, разгоняясь сильней и сильней. А из-за наделанных в ней дырок, по мере разгона она начинала свистеть, чем ближе к земле, тем сильнее.

«Свистухи» были типа сигнальных ракет во время «войнушки».

С одной стороны, «убитым» запрещалось участвовать в игре. Но, фраза «из последних сил», была как бы разрешающим заклинанием во многих ситуациях.

Я понял, что сейчас сюда набегут «парковые» и начнётся бой. Убитые отходили «на берег», «наши» распределялись, занимая оборону. Шурик себя пока не выдал в своей коронушке. Но я точно знал, что он там и пока суматоха во весь голос крикнул: «Пашка! Квас! — я увидел, что привлёк их внимание, — в пещере!». Все трое наших обернулись на мой голос и, не разглядев меня в елошняке, просто кивнули зарослям.

Воспользовавшись временной неразберихой я, не заботясь о тишине, продрался напрямую через заросли к схрону. Шурик, наверняка, тоже слышал мой выкрик. И сейчас он либо свернётся клубочком в пещере, либо будет куда-то сваливать из неё. Ему точно будет не до наблюдения за подходами. В том числе и за подходом к схрону.

Схрон, как и вчера был плотно укрыт елоховыми ветками. Только, они были уложены, как-то, плотней, что ли. Я с трудом отодвинул ногой ветки от края, проделывая щель, в которую можно пролезть. Благо, я ещё был совсем маленьким. С трудом протиснулся в проделанную щель и оказался на дне. Правда, схрон стал, как-то меньше, что ли.

Вчера мы с Серёгой «меряли» его. Я в него легко убирался. Мог даже ворочаться под настилом из веток. А, сейчас я плотно лежал животом на песке, а ветки настила, прямо, давили мне на спину. Не сказать, что было больно — терпимо. Но вот это ощущение скованности. Как я сказал бы сейчас: «ощущение тесного, замкнутого пространства». Мне было очень неуютно. Но я понимал, что теперь надо просто терпеть. Терпеть и ждать. Чем закончится бой наверху.

А наверху разыгрывалась нешуточная баталия.

«Парковые», поняв по «свистухе», что «наши» рядом с местом, где прячется их разведчик и, возможно, уже знают, где он, начали стягиваться к «Кубе». Я не знал, сколько людей привел с собой «Квас», но, если это были только те, кого я видел, шансов у наших было не много.

С другой стороны, «наши» тоже и слышали и видели свистуху. Сообразят, чай, где основные события разворачиваются.

Сквозь плотно уложенные сучки и ветки, закрывающие схрон, я слушал шум разгорающейся битвы. Мне было неловко, немного больно спину и… страшно. Страшно от того, что я лежал, уткнувшись лицом в песок, изредка приподнимая голову, что бы продышаться. Я… заплакал. А, что?! Пока никто не видит, то же, что ли нельзя?

Поревев, я прислушался к звукам наверху. Похоже, бой затихал. Изредка слышались отдельные выстрелы

-пдгрщщщ

-…

-пдгрщщщ

-…

-тыдыщ

-тыдыщщ

-я первый!

-я тебя раньше увидел!

-считается, кто раньше выстрелил!

-а, ты, спиной что-ли целился?

-пдгрщщщ

-не стреляй, у нас спор!

Бой затихал.

То тут, то там возникали споры и перепалки. Судя по голосам, наших «в живых», было больше. Ругань в разных местах по поводу того, кто раньше, то разгоралась, то утихала, когда я выше, там, у пещеры услышал:

-выходи, с поднятыми руками!

Похоже «наши» «брали» Шурика.

7. После боя.

Я завозился под своим настилом, но поднять эту кучу из сучков и веток спиной, я не смог. Как не кряхтел.

Попытался перевернуться хотя бы на бок, что бы покричать, то же не получилось. Я затрясся от страха. «А, если, я не смогу вылезти отсюда?» У меня, аж похолодело внутри. «А если меня не найдут?» Я вспомнил, что схрон снаружи был практически не заметен, если не знать…

На верху, похоже, «пленили» Шурика. Я слышал голос Мирона

-лучше здесь всё скажи, тебе же лучше будет…

Голос Мирона был каким-то высокомерным, презрительным. Я на минутку представил, что сейчас чувствует Шурик, и мне стало… жалко его.

Но ещё жальче было себя. Я попытался крикнуть, но практически упирался ртом в песок. Крикнуть не получилось. От страха и отчаяния я начал елозить на брюхе по песку, стараясь выползти назад. Я упирался руками в песок и отталкивался назад. Старался зацепиться за землю коленками по очереди и как то вытаскивать себя назад. По чуть-чуть, получалось выбираться из этой ловушки. Я почувствовал, что ноги мои уже почти на свободе. Во всяком случае, их получалось сгибать в коленях, поднимая стопы вверх. Я сильней упёрся ладонями в песок. Песок «ехал» под ладонями, как, вдруг, правая ладонь упёрлась во что-то твердое. Не в глину, а как в камень, какой-то. Я уже почти выполз, ну, до пояса точно. Поэтому, страшно было уже не так сильно. А вот вспыхнувшее любопытство было сильным.

Я, как-то не думая, подтянул под себя колени и смог приподнять спиной край настила.

Шум голосов на «Кубе» совсем стих. Похоже, «убитые» ушли «на берег», а Шурика увели «пытать».

Высвободив свое тело из-под веток, я поднялся во весь рост, и, чуть не заорал от радости.

Но, что-то там было твердое под ветками.

-ты здесь? — услышал я голос Серёги, — ну, слава Богу! А то я при всех-то не хотел схрон «спалить». Он нам ещё пригодится…

Во мне вспыхнула жгучая обида

«Я там, чуть не задохнулся, а он «схрон» «палить» не захотел…»

-наши Шурика Егорова взяли. Парковых поубивали всех, — Серёга говорил с гордостью. Я ждал, когда меня-то похвалит, — а, ты это… Хорошо, что мы вчера этот схрон надыбали. Вишь, как сгодился…

Серёга никогда меня не хвалил. Не ругал, это уже было похвалой. Наверное, считал, что так правильней, «для моей же пользы»

Я сглотнул всхлип и, чтоб не разреветься от обиды, тут же начал

-Серёг, там чего-то есть… В схроне… — хватая ртом воздух, чтоб замаскировать непроизвольные всхлипы, показал я пальцем

-в смысле?

-ну, твёрдое чего-то, как камень, — я не стал говорить, что мне на момент обнаружения было не до исследований. Я опять сглотнул всхлип, — я… когда вылезал, нащупал…

-позырим, давай… — всё ещё недоверчиво пробубнил Серёга и стал раскидывать ветки. Я начал ему помогать, но Серёга остановился

-чего-то не так, Мих, — он отёр рукавом пот со лба. – Вчера, не так было набросано, — он опустился на колени, стал разглядывать покрытие схрона — мы же, вчера, просто длинными ветками накрыли, а потом сверху мелкие набросали… Так?

-Так… — меня это тоже удивило. Когда ещё залезал под настил. Но, тогда особо не до этого было.

— секи… — Серёга раздвинул руками мелкие ветки. Крупные ветки под мелочью были прямо переплетены в крупную клетку. Так, само собой получиться не могло. Это делал человек.

Мы вдвоём, с трудом приподняли, эту плетёную крышку прямо с накиданными сверху ветками

-ни фига себе… — удивился её весу Серёга, а я поёжился: «понятно, чего я не мог спиной её поднять»

-кто же это? — задал Серёга вопрос в пространство, — мы, считай, уже вечером его нашли… А с утра уже все здесь были.

-давай, оттащим, — крышка поддавалась с трудом, — блин! Тут и яма то почти засыпана! — удивился Серёга, когда мы оттащили в сторону крышку, — как ты залез-то сюда? — он оценивающе переводил взгляд с меня на просвет до дна схрона.

-если надо… — я, утирая предплечьем нос, важно вернул ему, когда-то, от него же услышанную фразу.

Наконец Серёга глянул на меня с каким-то одобрением, прямо. Не похвалил конечно, но оценил мою выдержку.

В двух ямках на песке, очевидно, как раз там, где я упирался руками, что-то белело под сгребённым песком…

Серёга опустился на колени и стал подкапывать песок рядом с этими вмятинами. Потом он подсунул руки и вынул из песка, что-то, завёрнутое в грязную, когда-то бывшую светлой, тряпку.

-чего там, — проявлял я нетерпение, заглядывая брату через плечо

-позырим, — Серёга как-то не спеша отряхивал с ткани песок.

-Мих, это… — он ощупывал находку через ткань

-разворачивай, — нетерпеливо дёрнул я край тряпки

-стой! — Серёга выдернул у меня из рук край ткани и, быстро обернув ее обратно, резко встал, — валим отсюда!

Я отскочил от его резкого вставания и надул губы

-ты чего?! – я готов был обидеться

-валим, валим, — он как-то беспомощно оглядывался, словно искал чего-то, — иди сюда

Я сделал к брату шаг,

-подержи пока, — он протянул мне свёрток. — Только не разворачивай

Я принял свёрток на вытянутых руках и, чуть не уронил его. Свёрток был довольно увесистым.

-ни фига, — выдохнул я, — а, чего там?

Серёга как-то суетливо разровнял ногой песок на дне схрона и, напрягшись, в одиночку, натащил на схрон крышку.

Я стоял в недоумении. Держа в руках какой-то тяжёлый свёрток. Совершенно не понимая на ощупь, что там может быть. Одной рукой я, словно, держал через ткань какую-то палку, обхватив ее кистью. Круглую и твердую, может, даже железную. А с другой стороны мне не хватило пальцев, что бы обхватить то, что завернуто. Пришлось заводить руку исподнизу, чтобы это лежало на локте. Рука уже начала уставать. Я попытался распрямленной рукой перехватить, пощупать всё-таки что там, но, резкий Серёгин окрик

-не дергайся! — остановил меня, — стой спокойно, — сказал он уже более миролюбивым тоном, — я щас…

Он разбросал беспорядочно ветки по крышке схрона, чего-то поправил ногой и, по-прежнему не сводя оценивающего взгляда с крышки схрона, не глядя, протянул руку и взял свёрток у меня из рук:

-валим!

Мы вылезли из зарослей на тропку и быстро зашагали вниз. Но спустившись с «Кубы», мы пошли не прямо, «на берег» к пацанам, которые что-то громко обсуждали там, у костра, а в противоположную сторону к Артюшину.

-мы куда? — я вприпрыжку поспевал за братом

-идём! — как всегда ёмко и понятно, ответил он приказным тоном

Я естественно подчинился, но любопытство не позволяло мне идти спокойно туда, не знаю куда

-а, чего там, Серёг? — прерывисто спросил я, не справляясь с дыханием.

Серёга резко остановился. Так, что я чуть не налетел на него и, резко обернувшись, посмотрел мне прямо в глаза. «Прямо в голову», я бы сказал

-там обрез, Мих! Обрез понял?! Настоящий

Переложив свёрток в одну руку, вторую он опустил мне на плечо

-никому, Мих! Понял?! Никому! Это очень серьёзно! Ни под какую клятву!

Дело в том, что то, что нельзя говорить никому, если очень уж хотелось, можно было кому-нибудь рассказать. Взяв с того самую страшную клятву «больше ни кому не рассказывать»

Здесь, похоже, такое исключение исключалось.

Я видел обрез в кино про кулаков. Он ассоциировался у меня с темнотой, со страшной кулацкой рожей, с Павликом Морозовым и прочее…

Я проникся важностью момента и, засопев, кинулся догонять брата.

В самом дальнем углу карьера, противоположном тому, где собрались все игравшие, мы, дойдя до очередного островка, поросшего елошняком, пролезли вглубь зарослей.

Найдя место более-менее свободное от тощих деревцев, Серёга опустился на колени и бережно положил свёрток на землю. Я присел рядом. Серёга покрутил головой, вытянув шею, что бы убедиться, что нас не видно, ни с дороги, ни из карьера. Только после этого, он перестал испытывать моё терпение и… начал разворачивать грязную ткань.

Первым из тряпки показался ствол. Да! Ствол мелкокалиберной винтовки ТОЗ-8. Несмотря на возраст, я прекрасно знал, что это такое. Дома за печкой в родительской спальне, стояла такая винтовка. Это была собственность школы. Но, после того как нашу старенькую школу, стоящую на самом краю деревни, два раза грабили. Не знаю, что уж там привлекало деревенских алкашей. Наверное, доступность. Может, просто, кураж. Вряд ли в школе были какие-то серьёзные материальные ценности. Но после второго «проникновения». В школе установили сигнализацию, а, папке, как руководителю секции стрельбы, посоветовали хранить «мелкашку»… дома.

«Если винтовку утащат, Лексаныч, у тебя проблемы будут, — увещевал папку участковый, — оне набедокурят с ней чего, а отвечать ты будешь»

Папка притащил винтовку и два цинка патронов домой. Винтовка вместе с папкиным охотничьим ружьём стояла за печкой в родительской спальне. Да! У нас тогда ещё было печное отопление. В квартире было три печи столбянки. Одна на две наших комнаты. Одна на комнату соседей и одна общая на кухне с плитой.

Не смотря на строгий запрет отца, я, иногда вытаскивал мелкашку из-за печки и… играл перед мамкиным трюмо. Не смотря на то что, это винтовка, если её поставить на приклад, была выше меня чуть не на полметра. И, была, довольно тяжёлой. Я нравился себе в отражении. Я позировал перед зеркалом, держа её внизу, на вытянутых руках. Винтовка не сильно добавляла мужественности, пока я был в трусах и в майке с проймами. Тогда я лез в бельевой шкаф, что бы достать и натянуть праздничные брюки «техасы». Некое подобие современных джинсов. Брюки были сшиты из простой спецовочной темно-синей ткани. Но у них был накладной шов по бокам. Были накладные карманы. И, на правом шве был пришит ещё маленький накладной карманчик. Всё карманы и швы были построчены яркой желтой ниткой… Вобщем в этих брюках, я был… Как настоящий ковбой. Тощий торс с торчащими рёбрами, даже поверх «техасов», портил вид «справедливого шерифа» и я перерыв «свой» ящик в шкафу, находил свою любимую футболку с напечатанным на ней красным силуэтом парня в буденовке с шашкой в поднятой руке.

Теперь образ был полным, и можно было, наведя ствол прямо на своё же отражение в зеркале, говорить спокойным металлическим голосом

«Ваша песенка спета…» фильм «след сокола»

Такая же винтовка, которая в моём понимании была настоящим боевым оружием, сейчас лежала перед нами и была в полной нашей власти.

Единственным, что немного портило картину, было то, что у винтовки не было… приклада. Он был грубо опилен прямо по задней стороне ручки пистолетного ложа.

-обрез же это… ну, когда, ствол, — первое, что произнёс я, после того как сглотнул слюну, приходя в себя от увиденного. У меня не возникли мысли «откуда он здесь?», «чей это?», «почему спрятан на карьере?», меня насторожило то, что опилен только приклад.

-обрезы, они, Мих, разные бывают, — изрёк очередную мудрость Серёга, — дело не в этом.

Он взял обрез в руку, как пистолет. Качнул и аккуратно опустил на сгиб второй руки. Прищурил глаз и изобразил, как будто целится во что-то. Поводив стволом туда-сюда, брат подтолкнул обрез локтем вверх и, качнув несколько раз, опять принял цевьё на согнутую руку

-класс! — произнёс он восторженным шёпотом

-дай, — потянулся я к обрезу руками, — дай заценю…

-не сейчас, — обломал мой порыв брат, сейчас мы его сныкаем получше, чтоб без палева. А завтра, стырим у папки патронов и пойдем, постреляем куда-нибудь… А?

Я сразу же подавил в себе желание захныкать, из-за вопиющей несправедливости. Вообще-то нашёл обрез, практически, я! Но быстро осознал правильность Серёгиного предложения.

-давай, — за перспективу где-то пострелять самим, без взрослых, я готов был на любой «кипешь».

-на, подержи, — вдруг протянул мне обрез Серёга, — удержишь? Только не роняй… Планку собьёшь… — добрал, таки, себе значимости

Я осторожно принял из рук брата оружие. Обрез был легче винтовки, что стояла дома за печкой. Знал бы он, что я вытворяю дома с «полной мелкашкой»… «Удержишь?» Ха!» Внутренне усмехнулся я. Но принял обрез двумя руками, без выпендрёжа.

Обхватить ручку пистолетного ложа одной рукой я не смог. Мала ещё была моя ладошка. Но я так же как Серёга положил цевьё на локоть. Вторую руку на опиленный край, с трудом дотянулся указательным пальцем до спускового крючка. Руку, согнутую в локте поднял повыше и, придерживая обрез второй рукой, прижался щекой к ручке ложа. Прищурив один глаз, вторым, пытался найти прорезь в прицельной планке.

Серёга, тем временем, каким-то сучком выкопал довольно глубокую яму в песке.

-ладно, давай сюда, — он поднялся с колен, — сейчас лучше спрятать «от греха». Кто-то же, за ним явится… — он говорил очень серьёзным, настороженным тоном, — нам лучше в этот момент быть подальше отсюда…

Серёга принял у меня из рук обрез и стал аккуратно заворачивать его в тряпку.

Когда мы засыпали обрез песком и забросали это место ветками, уже смеркалось.

Мы вылезли из елошняка. Костра на том краю карьера уже не было видно.

-пацаны, похоже, разошлись уже, — устало произнес Серёга, — пора и нам «до хаты», — типа пошутил он, — только, пойдём на тот выход, к Артюшину.

И мы пошли искать, где вылезти из карьера к дороге ближе к Артюшину.

Пока вылезали на дорогу, я почувствовал, как устал за сегодняшний день. Может, слишком много событий перегрузили мою детскую психику, но и подвигались-то мы сегодня не мало.

Немного пройдя по дороге, Серёга заговорил

-ты только никому, Мих, ладно? — Серёга не спрашивал, он требовал, — думается мне не простой это обрез… Искать его будут…

Голос брата становился заговорщицки страшным. Может он специально нагонял на меня страху, чтоб я не проболтался. Только мне стало «не по себе». Опять в голове всплывали страшные кулацкие рожи, из-за угла убивающие наших…

-так, это… Серёг, — может, папке расскажем? — каким-то жалобным голоском спросил я, пугливо оглядываясь по сторонам дороги густо заросшим елошняком

-ты, чего, Мих? — Серёга резко остановился и за плечо развернул меня к себе, — ты что? Зассал что ли? — попытался он сыграть на моём самолюбии. Я всхлипнул. Серёга понял, что слегка перегнул со страшилками и тут же, сбиваясь, затараторил, — да ты чего, Мих? Чего испугался-то? Нас же не видел никто… И пацаны… Про схрон, никто не знает… Мы, вообще, вон, из Артюшина идём, от Акуловых… — стоял глядя в сторону, пытаясь не разреветься, а Серёга, видно решил, что я вредничаю из упрямства, — да, папка, если узнает… Тебя, вообще, со мной никуда больше не пустит… Ты, чего?

Это был «удар ниже пояса», я всхлипнул, сдерживая подпирающие от эмоций рыдания, и посмотрел брату прямо в глаза

-это я так, Серёг, — я попытался говорить твёрдым, взрослым голосом, — конечно, «могила»! И я, щёлкнув ногтем большого пальца за верхний передний зуб, провел сжатым кулачком с оттопыренным большим пальцем влево-вправо на уровне шеи. Я уже знал, что это самая страшная «панская клятва».

-ты, Мих, не ссы! — Серегин голос был не приказным, каким-то добрым, что ли, — пока никто не знает, нам ничего не грозит, — говорил он мягко, словно убаюкивая меня, — поэтому и надо молчать… — он пять развернул меня к себе и внимательно посмотрел в глаза, — понимаешь?

-да, понимаю я всё, Серёг, — я вытер рукой под носом, — не маленький, чай…

-да, да, — брат похлопал меня по плечу, — не маленький.

8. Утро после войны

-вставай, Миш, — произнёс медведь маминым голосом, — вставай, Серёжа уже завтрак греет. А мы с папой уезжаем на весь день в Иваново.

Родители уезжали оформлять документы в загранкомандировку, в Германию.

Я с ужасом посмотрел в медвежью пасть и… Проснулся.

На кухню выходил, когда за родителями уже захлопнулась дверь. Брательник помешивал ложкой кашу на плите.

-умываться будешь? — как-то небрежно весело спросил он, — давай побыстрей. Похаваем, да свалим, пока никто из пацанов не пришёл…

-а чё? — я намочил под краном пальцы и потыкал ими в глаза

-чё: «чё?»? — Серёга снял сковородку с плиты, — забыл? У нас дело сегодня…

Я, всё ещё переживая за медведя, тряхнул головой и уселся за стол.

-там, это… — я никак не мог отойти от страшного сна, — ты… Это…

-чего «там»? Чего «это»? — Серёга начинал сердиться, — надо решить, куда стрелять пойдём. Ты, кстати, не знаешь, где у папки патроны мелкашечные лежат? Ну, чтобы не в цинке? Открытая, там, пачка… Или россыпью…

Я знал. Я пока сообразить не мог. «Что с бабушкой Нюрой? Медведя поймали? Нет?»

Я сладко зевнул и уставился на Серёгу. То, что уже не надо одному бежать на карьер за обрезом, успокаивало.

-куда пойдем-то? — спросил Серёга, так, как будто я и впрямь имел право голоса в этом вопросе, — куда не пойдешь, везде застукают. В лес бы куда-нибудь поглубже… К богатой сосне, например…

Название места мне было знакомо, но так далеко от дома в лесу, я ещё не бывал. Я сразу испугался, что Серёга скажет: «тебе, Мих, так далеко нельзя. Давай мы с пацанами сходим, постреляем, а тебе я потом расскажу» у меня к горлу подступили слёзы от возможности такой перспективы. Я сразу же начал придумывать варианты с местом «куда мне можно»

-чего так далеко-то? — я, изо всех сил, старался, чтоб не сорвался голос, — с папкой, тогда на Пригородное ходили стрелять, помнишь? Он говорил, что там раньше стрельбище было, и ничего…

-да, ты, чего, Мих? Это же на глазах у всей деревни, практически. Как на сцене, прям…

-ну, подальше если, — я лихорадочно вспоминал известные мне места вокруг деревни, — на «Лесенки» можно, или на Писцовский ручей…

И «Лесенки» и «Писцовский ручей» были названия мест на овраге, по дну которого бежит маленькая речка Тимониха, впадающая в нашу Сунжу.

Почему место на ней недалеко от устья, называли «Писцовским ручьём», непонятно. От нас, от Чертовищ до «Писцовского ручья» было раза в два ближе, чем от Писцова. Место очень красивое. Левый берег Сунжи, до устья Тимонихи метров двести, тянется  крутым и высоким обрывом. А, Тимониха, вытекающая в Сунжу из этого обрыва, бежит по дну глубокого извилистого оврага.

Метрах в ста, от устья, на одном из поворотов Тимонихи, на самом краю оврага растёт огромная сосна. Регулярно сползавший край оврага обнажил могучие корни дерева до той степени, пока они, эти корни, не дали уже больше грунту, под воздействие осадков и весеннего таяния снега, сползать вниз. Образовалось в этом месте причудливое, естественное укрытие.  Под корни нависшего над оврагом могучего дерева, можно было залезть, в возрасте 10-14 лет, даже втроём. Когда Серёга привёл меня сюда в первый раз, я испугался залезать в эту коронушку. Мне казалось, что сосна вот-вот рухнет. Поползёт вниз по глинистому склону и безжалостно раздавит, искорёжит всё, что попадётся на её пути. Наверное, поэтому, это, одно из красивейших мест в нашей округе, я до сих пор вспоминаю с чувством некоторого страха. Хотя многие события прыщавой, уже, юности, связано именно с этим местом. Потому как, наверху, около этой сосны, у самого края оврага, приютилась небольшая полянка, с навеки прочерневшим, от регулярно горевших здесь теплин, костровищем. И вид с этого обрыва, на ту сторону оврага, на где-где выступающие из бескрайнего моря буро-серых елоховых крон, острые пики тёмно-зелёных елей или светло-зелёные шарообразные шапки сосен, невыразимо прекрасен. Не красотой горной гряды или бескрайней степи. Не как вид, спокойного или наоборот штормового моря, как на картинах Айвазовского. А, красотой, какой-то бескрайней светлой тоски, понятной, наверное, только жителям среднерусской равнины, выросшим в бесконечной череде смешанных лесов и полей, перемежающихся пронзительно, до рези в глазах светлыми, берёзовыми рощами и небольшими сосновыми борами. Не таких лесов ка тайга, конечно, но и не похожих на прозрачные вычищенные городские парки. Именно это место до сих пор ассоциируется у меня до сих пор с названием «Писцовский ручей».

С другой, более высокой стороны «Писцовского ручья», на верху оврага была поляна побольше. Так же, одно из любимых мест для отдыха с теплиной.  С этой поляны, с края обрыва берега Сунжи, открывался не менее прекрасный вид, на крутой поворот нашей Сунжи. Огромный омут, сразу за поворотом, метров пятьдесят в диаметре. Омут, названный «Морозово», из-за трагичной истории о том, как утонул в этом омуте мужик по фамилии Морозов. Омут, в моей юности, был уже довольно спокойным. Говорят, что раньше на нём было несколько водоворотов, выплыть из которых было не под силу даже крепкому мужику. В одном из таких водоворотов и утонул Морозов. К стыду своему не помню, что это был за Морозов. Наверняка рассказывали в детстве. Но, вот, как-то «Морозово» и «Морозово». А на берегу «Морозова» небольшой сосновый бор полторы, может две сотки. В моей юности он был чистым как парк и в нём проводились массовые деревенские гуляния. На 1-е и 9-е мая, на Чертовищенский годовой праздник, на Ильин день. Летом, взрослым, особо было не до праздников, огороды, в совхозе страда, сенокос. А, православные праздники, все были годовыми в соседних посёлках и деревнях.

Троица, в Старой Вичуге. Казанская, в Каменке. Петра и Павла, в Новописцове. Только в Артюшине не было годового праздника.

Рассказывали, что ещё до революции, на заре двадцатого века, Артюшинские мужики так угулялись в свой годовой праздник, что на утро не могли выйти на работу, на фабрику. Прогулы в те времена были чреваты большими штрафами. Вот мужики и снарядили к Разорёнову (владельцу фабрики), делегацию. «Христом, мол, богом, прости непутёвых, дай день отлежаться, в себя прийти. А то, мол, токмо браку наделаем, да ещё неровен час поломам чего» Разорёнов зверем и безжалостным эксплуататором-кровопивцем не был, но и разгильдяйства поощрять не хотел. Вот и предложил мужикам: «Коли уж так, после годового своего занедужили, контроль над собой утратили, предлагаю вам ещё два дня выходных и бочку водки на опохмел. Но за это не будет у вас в деревне больше годового праздника ни на будущий год, ни на следующий год, никогда. Готовы свою гулянку за бочку водки продать? По рукам! Нет? Выходите на работы либо штрафы всем, как положено!» Почесали мужики похмельные головы, да и согласились. А, чего? «Похмелье-то оно сейчас, вот. А, следующая гулянка, только через год. Этот год ещё прожить надо»

Так и пропили Артюшинские мужики свой годовой праздник за бочку водки и два выходных дня. Бумаг, договоров, наверное, не подписывали, но, только, я не помню, что бы в Артюшине гуляли «Гулянку». А взрослые говорили: «Так они свою гулянку, ещё до революции пропили»

А «Лесенки» немного выше по течению той же Тимонихи. «Лесенки» потому, что в этом месте был один из переездов через Тимониху. Она хоть и была похожа на ручей. Шириной от метра до полутора в разных местах, и не сказать что сильно глубокая, но переехать на телеге, например в любом месте, не переедешь. Ещё и потому что течёт она по дну глубокого, метров пять, оврага. Вот как раз в этом месте, названном «Лесенками», дорога спускалась ко дну оврага с обеих сторон тремя уступами с поворотами. Как лесенка. Это обстоятельство, сделало это место, одним из излюбленных мест для катания на лыжах, зимой. Такая, естественная трасса, с довольно крутым уклоном и двумя довольно крутыми поворотами с каждой стороны…

-давай вот что, Мих, — Серёга положил кашу в тарелки, — давай торопиться не будем. Походим сегодня. Позырим где чего… Тебе масло класть? — он притащил из холодильника тарелку со сливочным маслом. Отрезал большой кусок и положил на горячую кашу, — сам размешаешь?

-посахарим? — облизнул я губы

-давай! — Серёга был каким-то возбуждённо радостным, — ты только подумай, Мих! Настоящий обрез! Практически, целая винтовка! Это же знаешь чего можно?!

-чего?! — размешивал я в каше масло и сахар

-да, чего угодно! — Серёга закатил глаза, — да, хоть… А, кстати, знаешь, Мих, можно припугнуть кого-нибудь. Тебя кто-нибудь обижал? Ну, сильно?! Так, что бы, прямо — убить хотелось!

Я задумался. « Андрюху бы Ванечкина, чтобы не ябедничал. Так, он, вон, в Тутаев с родителями уехал. А ещё…»

 Серёга молча, жевал кашу. Он быстро съел свою тарелку, пока я нацеживал в ложку из лужицы растаявшего масла. Я зачем то вычерпывал из каши подтаявшее масло и слизывал его с ложки.

9. Петрович

Я, вдруг, вспомнил! «Петрович!». Я не помню, как звали этого мужчину полностью. Мужики, да и дети, промеж себя, звали его Петрович. На работу он ходил в форме пожарной охраны. Был ветераном войны. А ещё взрослые говорили, что он, как и Грипа Монцова, писал Сталину доносы на своих деревенских. Я не очень понимал, что это, но пацаны «Петровича» боялись и не любили. Он обязательно рассказывал родителям, если видел, как кто-то из мальчишек курил, стрелял из рогатки, матерился… В общем, за любые мальчишечьи проделки. А они были неотъемлемой частью нашей жизни. Вот и говорили пацаны: «если Петрович спалил, пиши «пропало», точно родакам доложит. Да ещё и приврёт чего…»

Не любили его и боялись.

А недавно, я сам стал жертвой вездесущего Петровича.

-так, так! — проговорил он, как мне показалось, радостным тоном, — убегаем, значит. Ты чей? — спросил он строгим голосом, — ну ко, не плачь! Не плачь, говорю!

Он крепко держал меня за плечи и, наклонившись, поворачивал влево-вправо, разглядывая

-Папулин, что-ли? — наконец он перестал меня крутить, — Венки Папулина? Младший?

Я всхлипывал и тер кулаками глаза, надеясь спрятать за ними лицо. Услышав, как он назвал папку, я завыл в голос

-не надо! Я больше не буду!

-чего ты блажишь-то, как ошпаренный? — начинал нервничать Петрович, — чего не будешь-то?

-не надо-оо-оо-оо? — выл я ещё громче, — не буду-уу-уу-уу…

-вот напасть-то! — ругался Петрович, — чегож ты так воешь-то?! Ай болит где?

-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! — заливался я, почему-то решив, что именно в слезах сейчас моё спасение, — не на-а-а-а-а-адоооо! — Я поджал ноги, повиснув в его железных клешнях

Петрович чуть подержал меня висящим в его руках и опустил на землю

-да ну тебя, к лешему! Ишшо удар сейчас какой случится! — и он отпустил мои плечи.

Я, воя, покатился по траве, и, откатившись чуть от Петровича, вскочил на ноги и задал стрекача мимо дома…, дома Софьи Фёдоровны, училки из школы, до дома бабы Дуни Капитоновой, там был ещё один проход на Октябрьскую.

Надо ли говорить, что вечером того же дня, мама прописала мне «витамин Р» ( ремня по заднице), после того, как папка долго выспрашивал, за чем я разбил Степанычу окно. Ну, как мне было объяснить, что я не знал, что старик за окном, это какой-то там Степаныч. Я-то думал, что это… А … вряд ли убьешь, стреляя из игрушечного Маузера.

-это Петрович тебя сдал, — говорил мне вечером Серёга, — сильно попало то?

-терпимо… — браво отвечал я, понимая, что Серёга сейчас, наверное, мной гордиться.

Потом мы с папкой ходили вставлять окно, которое я разбил, и я извинялся перед Степанычем. Наверное, это был дед Епифановых, не помню. Но то, что я дня три не мог спокойно присесть на попу, по вине Петровича, я запомнил.

-Петрович, — произнёс я, выцеживая масло из каши. Я так и не перемешал в каше масло и сахарный песок, что, почему-то разозлило Серёгу.

-ты есть-то, будешь? — спросил он раздражённо, — давай, уже! — он сам стал размешивать кашу в моей тарелке, — чего «Петрович»?

Я всё ещё не мог до конца выпутаться из липкой паутины в голове. Баба Нюра, напротив дом со Степанычем, а Петрович пишет Сталину письмо про медведя с мелкокалиберным обрезом…

-чего?

-чего Петрович-то? — Серёга не понимал моей несобранности, — опять, с чем поймал что ли?

Я отрицательно мотнул головой

-Петровича надо припугнуть, — произнёс я совершенно чётко

-за что? — Серёга явно не ожидал, что я назову кого-то из взрослых, в качестве объекта для устрашения. Конечно! Одно дело сверстников пугать, другое дело, гроза всей деревни, Петрович…

-да, за всё! — пояснил я, — чего он?

Серёга вдруг задумался

-слушай, точно! Его же вся деревня не любит. И взрослые то же. Говорят, из-за него посадили пол деревни перед войной…

-куда посадили? — я не очень понимал, куда можно усадить пол деревни и, главное, зачем. Мне почему-то представилось торжественное собрание в клубе. И как Валерий Павлович Царёв, наш председатель сельсовета, машет руками, пытаясь рассадить пол деревни. А народ в зал всё заходит и заходит…

-в тюрьму, Мих, куда… в лагеря… — как-то раздражённо огрызнулся Серёга.

Я ещё больше запутался. «В тюрьму» я понимал. Это плохо. Туда сажают за преступления. А вот, в лагерь? В лагерь Серёга ездил, в первую смену. Мы ездили к нему. В лагере было интересно. Я ему завидовал. Зачем пол деревни в лагерь? И почему в лагерь «сажать»?

Вопросов было много, но я решил, что задам их Серёге потом. Или у папки спрошу, если что.

-точно, Мих! Мы ж его не позаправде убьём. Припугнём только…

-как? — я очень живо себе представил как «вечером, когда темно, Петрович идёт с работы. Писать донос какой-нибудь, или придумывать на кого из пацанов, ещё нажаловаться родителям. И тут, мы с Серёгой, с обрезом наперевес, выскакиваем из-за угла, и такие

-стой! Стой на месте или стрелять будем!

Петрович от страха поднимает руки вверх и начинает реветь

-не стреляйте! Не стреляйте, мальчики! Всё что хотите, сделаю…

-будешь ещё доносы писать?! — грозно спрашивает Серёга

-будешь родителям на пацанов ябедничать? — ещё грознее спрашиваю я и достаю из кармана целую жменю патронов, — смотри! — показываю я Петровичу жменю с патронами, — все твои. Ни одного не пожалею!

Петрович плачет и говорит

-простите меня, мальчики. Никогда больше ни на кого ябедничать не буду и Сталину напишу, что в тех доносах, всё враньё…

-то-то! — грозно говорит Серёга, и мы исчезаем в темноте…»

-а пострелять? — спросил я у Серёги, — ведь, отберут потом обрез-то…

-в смысле «отберут», удивился Серёга, — кто?

-ну, взрослые, кто-нибудь… — предположил я, — он же расскажет, наверно…

-чего расскажет, — Серёга занервничал

-или мы это… в масках каких-нибудь?

-в каких масках? Ты, о чём, Мих?

-ну, это… Если пугать-то… — я не понимал, чего ему не понятно

-короче, Мих. Мы сейчас пойдём, место присмотрим и обсудим всё, хорошо? Ты наелся? Он взял мою тарелку и всю кашу с маслом и песком вытряхнул в ведро.

-ты давай собирайся, я пока из ведра вынесу, чтоб не спалиться

Серёга схватил ведро и побеажал к помойке

Я, всё ещё, слегка недоумевая, облизал ложку, вылез из-за стола и пошёл в комнату натягивать шорты и майку…

10. Откуда стрелять

Мы тогда, сразу пошли к «трамплину». Оказалось, что Серёга знает, что у Петровича картофельный участок на «Хвостанихе». Причём ближе к деревне. Рядом с тропой на трамплин, около спуска к полуострову.

Петрович окучивал картошку. Окучивал медленно. Было окучено боровка четыре всего.

-как думаешь, — обратился ко мне Серёга, когда мы прошли мимо Петровича, — за сегодня окучит?

-да, фиг знает, — я остановился и оглянулся, чтоб оценить масштаб оставшейся Петровичу работы.

Серёга нервно дёрнул меня за руку

-ну, ты, чего? — зашипел он, утаскивая меня дальше по тропинке, — спалимся…

Мы обошли кусты на берегу у трамплина и вернулись к полуострову.

-пойдем, с полуострова позырим, — сказал Серёга и полез в кусты, которыми густо зарос полуостров.

Продравшись через заросли ивняка, мы оказались на небольшой площадочке чистой от кустарника. По краю весь полуостров густо зарос ивняком. Только в середине была небольшая полянка свободная от кустов.

Серёга наклонился и полез в кусты со стороны берега, на котором был картофельник Петровича.

-лезь сюда, Мих — зашептал он, скрывшись за ветками, — зырь…

Я протиснулся к брату. Ветки больно царапали тело через майку. Мне уже всё это не очень нравилось

-зырь!

Я выпрямился рядом с Серёгой и поглядел сквозь ветки на берег.

Петрович был как на ладони. Конечно далековато. Но за то, мы были как в засаде. Учитывая густую июльскую листву, нас с берега, точно было не видно

-сечёшь? — брат приопустил ветку, поверх которой мы смотрели, — как в тире…

Я пока не понимал всей задумки, но радовался тому, что всё это, как то хорошо вписывалось в Серёгины планы.

Он ещё немного посмотрел на работающего Петровича и дёрнул меня за плечо

-пошли…

Мы вылезли на берег и пошли вдоль берега в сторону трамплина. Дошли до Трамплина повернули от реки, но пошли не к дому, а в сторону Быстровских лав, потом свернули, огибая кустарник на Трамплине. Серёга «путал следы».

Когда уже шли по тропинке, по Хвостанихе в сторону дома, Серёга озвучил план.

-обрез перетащить надо сегодня, — начал он, — сейчас, днём, — он посмотрел на меня, как будто спрашивая поддержки, — вечером, на карьер, скорее всего эти придут… Ну, кто его спрятал там. Тогда, нам кирдык

Я зябко поёжился.

-не ссы, — Серёга глянул на меня ободряюще, — поэтому сейчас пойдём. Вряд ли они туда днём сунутся.

11. Мотыга у бабушки Нюры

Какое-то время шли молча.

-не помнишь, у нас в сарае мотыги есть? — спросил меня Серёга, — или у бабушки Агнюши все?

Я пожал плечами. Меня ещё не привлекали к окучиванию картошки, поэтому я не интересовался где мотыги.

-а мотыга-то тебе покой? — я секунд пятнадцать придумывал, что в нашей ситуации можно делать мотыгой, но, так и не придумал

-для маскировки, — солидно ответил Серёга

Я опять не понял для чего, но на всякий случай сказал

-так-то у бабушки Нюры ближе, если чего

-точно! — Серёга обрадовался, а я обрадовался, что хоть в чём-то оказался полезным, — идём к бабе Нюре. Ты, короче, сразу в дом заходи, и… отвлекли её чем-нибудь…

-чем? — я откровенно тупил

-да любой фигнёй. Главное, что бы она в окна пока не смотрела. Я, через калитку, пройду на двор и возьму мотыгу, — Серёга говорил слегка размеренно, как мама, когда давала какое-нибудь задание, — я вынесу мотыгу, огородом и положу на поленницу, со стороны Пашки Ковшова дома. Потом зайду за тобой и… И всё. — Серёга, похоже, сам обрадовался простоте своего плана.

-а, нафига она на поленнице-то? — я по-прежнему не понимал как, лежащая на поленнице мотыга, замаскирует нашу транспортировку обреза с карьера.

-ну, так мы её потом заберём со стороны улицы. От Ершова дома. Туда бабушкины-то окна не выходят…

-не выходят, — согласился я, так и не поняв смысла всех этих движений. «Почему нельзя, просто у бабушки мотыгу попросить?», крутилось в голове. Но Серёгин тон настраивал на какое-то серьёзное приключение, и я решил сосредоточиться на выполнении своей задачи в общем действе.

-давай, — только и произнёс я, обдумывая как правильней положить мотыгу на поленницу, чтобы… чтобы наверняка… пока мы выходили через проход у Епифанова дома к дому бабушки.

-чего, давай-то? — тормозную меня Серёга за плечо. Я вздрогнул, вырванный из своих думок.

-в смысле… Пошёл я? — я вопросительно посмотрел на брата

-ну, да! — Серёга внимательно посмотрел мне в глаза, — давай, там. Главное, что бы она к окнам не подходила!

Я зашёл к бабушке в дом. От сильного переживания из-за важности, поставленной передо мной задачи, я не мог придумать ничего, с чего бы начать разговор. От переживаний я почувствовал, как подступают слёзы…

В свои шесть лет, я уже понимал, что разговоры со взрослыми дело не простое. К этому нужно относиться внимательно.

-привет, Ба, — начал я, перехватив дыхание, чтобы не зареветь и прикрыл за собой дверь в комнату

-Мишууук! — обрадовано подняла глаза от вязания бабушка, — а ты чего?

Этим вопросом, она всегда здоровалась со мной. Но сейчас, я, вдруг… всхлипнул.

-чегооо? — бабушка поднялась мне навстречу.

Тут нужно пояснить.

Уже год, или два, как папка попросился в военкомате в загранкомандировку, длительную. Папка мечтал купить машину. Об этом я напишу подробно, в отдельном рассказе.

Мотоцикл Иж-49 у него был. Но папка хотел машину. Это была такая длинная, детская мечта.

А зарплаты у него в школе и у мамы в детском саду едва хватало на жизнь. Накопить на машину, тем более не на «Запорожец», а на «Москвич» как он мечтал, не представлялось возможным. Москвич стоил больше четырёх тысяч рублей. И вот, его армейский друг Валька Овчинников (который был в ту пору каким-то начальником в Кинешме) научил папку, написать в военкомате заявление, с просьбой отправить на работу за границу.

Тем, кто уезжал работать за границу, платили две зарплаты. Там, за то, что работаешь и здесь столько, сколько получал да отъезда, причём специальными деньгами (сертификатами), на которые в специальных магазинах «Берёзках», продавали специальные товары, каких не было в обычных магазинах, даже в Москве.

Спустя время, папке предложили командировку учителем труда, в русскую школу, в Германии. В нашей. Которая ГДР.

Родители возбуждённо обсуждали предстоящие финансовые перспективы.

Я это всё не очень понимал. За границу, мне, если честно, хотелось. Я уже знал, что в Германии снимают кино про индейцев, но был подвержен влиянию бабушки Нюры. Бабушка очень переживала по поводу такого решения отца, и часто в разговорах с подругами ругала папку: «Чиво чай выдумал? Как така, заграница? Кому оне там больно нужны? Сгинут! Как Бог есть – сгинут! А она (это про маму), чего чай думат. Ей, что ли, там мёдом намазано. Ладно, неё,  а то и детей с собой тянут. Всех погубят! Как Бог есть – погубят! Это она (опять про маму) Венку дёргат! Как есть – она. Ёй всё мало. Вон уж, в учителя вышел. Всё из-за ёй, а ёй мало. Работал бы на фабрике. Как все. Глядишь, на подмастера бы выучился, и жили бы. Квартеру вон каку дали. Как баре! Меня выселили! Чего не живётся?! Сирвант опять же! Нет! Это всё она, Валька! Ей всё чего-то не хватат! Всё мало…»

Ни один разговор бабушки с подругами не обходился без этой отповеди папкиному решению. А я очень любил подслушивать разговоры взрослых, тем более бабушки с подругами. Они так чудно разговаривали. Иногда обсуждали запретные для нас, как для детей, темы. На меня внимания не обращали, а если, какая из подруг и покажет бабушке на меня глазами, мол: «стоит ли при нём-то?» Бабушка отмахивалась: «Да, чиво ещё он понимат?»

А я понимал. Не всё, конечно. Например, не понимал, когда бабушка говорила: «Коэшно он по еённому сделат, чай спит с ей» Я не понимал, почему, если спишь с человеком, надо делать по-евонному. Тогда получается мама, ведь, то же спит с папкой. Почему она не делает по его? Или делает? В общем, некоторые странности в бабушкиных речах были, конечно, но в основном всё было жутко интересным. Мир взрослых жил по каким-то строгим, не всегда понятным правилам. Я пытался понять этот Мир, что бы не получать от него оплеух и затрещин, а, по возможности, пользоваться благами, которые этот Мир мог предоставить.

Мне очень нравилось нравиться взрослым. Когда меня хвалили не только за поступки, но и за взрослые рассуждения (чаще подслушанные). Если, они, конечно, были к месту и ко времени. Например, однажды, я  коке Любе Капитоновой сказал, когда она посетовала маме в разговоре, по какому-то поводу: «не знаю на какой козе и подъехать к Венедикту, что бы он…» Не помню, чего там нужно было от папки. Только, пока мама задумалась над её вопросом, я влез и сказал: «А ты, кок Люб, не надо «на козе», надо поспать с ним, и он тебе всё сделает… Мужики всегда так делают, когда с кем–то спят» Я в этот момент казался себе очень умным и рассуждающим по-взрослому. И совсем не понял, когда получил от мамки мокрой тряпкой, которой она вытирала пыль прямо по губам, то есть практически по всему лицу. А кока Люба покраснела и запричитала: «что ты такое, говоришь — то, Господи! Чего он такое несёт-то, Валь?» и часто-часто переводила глаза с меня на маму и обратно. Я постарался побыстрей ретироваться и на прощанье получил той же тряпкой вдоль спины. Не больно, конечно, но неприятно, мокрой-то! А главное непонятно «За что?». За то, что я узнал одну из взрослых тайн: «Что бы человек сделал по-твоему, с ним нужно спать»?

В общем, иногда бывало не просто. Но, вот за осуждение отъезда за границу, в кругу бабушкиных подруг, они меня всегда однозначно хвалили. Это была беспроигрышная тема.

Поэтому сверхсекретное Серёгино задание по отвлечению бабушкиного внимания я начал с беспроигрышного разговора про отъезд.

Заглянул Серёга

-Здрасьте, — вошёл он в комнату, — чего у вас тут?

-Да, вон, — отпустила меня бабушка, — напугали робёнка, Ерманией своей… — Бабушка пошла на кухню, — чай будете? Я утре сахару сварила… Жёстковат вышел, но вкуснай… Чисто на сливках…

-да не, Ба, мы побежим, — Серёга вял меня за руку, дел ещё…

-а то, я быстро, — бабушка обернулась, — чайник, вон, на керосинке сейчас…

-не-не, Ба, некогда, — Серёга шагнул на мост, дёрнув меня за руку

-Оторвёшь мальчонке руку-то! Дёргашь! — осудила его бабушка. Но мы уже выходили из дома.

-Всё класс! — сказал Серёга, как только мы свернули к дому Пашки Ковшова, — ты молоток! Мотыга на поленнице у дерева. Я ещё пару мешков прихватил с забора…

-Покой? — я с трудом выходил из образа несчастного внука

-Ща, всё увидишь…

Забрав мотыгу с мешками, мы деревней прошли к стадиону.

Через проход к Пашки Ковшова дома, мимо дома Румянцевых Константина Афиногеныча с Анфисой Иосифовной, обогнув стадион со стороны деревни, как настоящие разведчики, мы вышли к дороге, ближе к Артюшину. Островок ольшаника на карьере, где Серёга зарыл обрез, оказался, прямо напротив нас, с той стороны дороги. Серёга оглянулся по сторонам, и мы быстро перешли дорогу.

Когда он откопал обрез, до меня дошло, зачем мотыга и мешки.

Серёга расстели два мешка на земле. Уложил на них обрез и мотыгу и стал заворачивать. Получился сверток, из которого торчала сама железная часть мотыги.

Брат обвязал весь свёрток верёвкой. С виду, получился свёрток с огородным инструментом.

-хитро! — прицокнул я языком.

Серёга, раздвинув кусты, внимательно осмотрел весь карьер, и мы быстренько вылезли опять к дороге. Через дорогу, за стадион. Обогнув стадион, вышли на дорогу у Бурцева дома и, немного пройдя по дороге, свернули на Октябрьскую и дальше на «Трамплин».

На полуострове яму копать было тяжело. Никогда не троганный дёрн, весь переплетённый ивовыми корнями. Вот тут мотыга сгодилась по прямому назначению.

Присыпав в неглубокой ямке обрез, Серёга уложил сверху, аккуратно снятые вначале куски дерновины.

-класс! — восхищённо прошептал я. Меня реально удивляла продуманность его действий, — а ты, это… заранее знал?

-про что? — Серега отряхал руки

-ну, что, вот, дёрн кусками снять сначала…

-поживёшь с моё… — как обычно в таких случаях ответил Серёга.

На тот момент, мне было без полмесяца, шесть, ему, без четырёх месяцев десять лет.

Утоптав ногами уложенный дёрн, Серёга, пригнувшись, заполз в кусты.

-слышь, Мих, — прошептал он и призывно махнул рукой, — иди-ко сюда…

Я пополз в кусты

-секи! — Серёга показал рукой в сторону картофельников, — а, Петрович-то здесь ещё. Может, это… — он пристально посмотрел на меня, — чего тянуть-то?

12. Выстрел

Мне вдруг стало страшно. Всё что происходило до этого, было интересным захватывающим приключением. Отвлекать бабушку. Маскировать под садовый инструмент обрез. Путь петлями с карьера на Трамплин. Даже, маскировка дёрном ямки здесь на острове. Но, стрелять в человека! Я сдрейфил.

Серёга почувствовал мою неуверенность и начал успокаивать

-да, ты чего? — он положил мне руку на плечо и заглянул в глаза, — зассал что ли?

Серёгин голос, на удивление, не был осуждающим. Скорее, заботливым.

-да, ты, чего, Мих? — Серёга потряс меня за плечо, — мы, ж, не прямо в него, — неожиданно сказал брат, — мы ж рядом, только попугаем…

У меня перехватило дыхание

-в смысле?!

-ты, чё думал? — Серёгин шёпот стал громче, — что я в него, что ли, буду?

Я быстро-быстро закивал головой, но из глаза успела выкатиться слезинка.

-да, ты, чего, Мих? — Серёга изобразил возмущение, — мы чё?! Фашисты, что ли какие? — он сел на задницу, — я, ж, тебе говорил: «припугнём только»

-не говорил, — чуть не заревел я

-ладно, ладно, — Серёга похлопал меня по спине, — секи! Мы сейчас стрельнем пару раз в его сторону, а завтра письмо ему подкинем. Мол, «ещё будешь стучать на кого, следующая пуля — твоя». Прикинь, как он зассыт!

-точно! — я безумно обрадовался тому, что не надо убивать Петровича, и тому, что больше он не будет никого закладывать, — давай щас, тогда! — всхлипнул, одобрил я Серёгин план.

Дальше всё было как в плохом кино.

Серёга, достав из замаскированной ямы обрез, залез обратно в кусты, на нашу лёжку. Я вытащил из кармана три мелкашечных патрона.

Недели две назад, я нашёл у папки в письменном столе открытую пачку с мелкашечными патронами. Пачка была пустой на треть, наверное. Я, естественно, стырил пять патрончиков. Я тогда ещё не знал, что мы найдём обрез. Думал, так, в костёр бросить, или ещё куда…

-это всё? — спросил Серёга

-ну, дома ещё два, — я растерялся, не зная чем оправдать то, что взял не все патроны, — так-то у папки в столе, пачка початая, а под родительской кроватью, в головах, цинк открытый стоит. То же, чай, пачки-то не считаны…

-фиг знает, — Серёга отвёл затвор на обрезе, — всяко может быть, — он положил патрон в патронник, — пока, — Серёга закрыл затвор, зарядив обрез, — и этого хватит, — брат улёгся на живот и начал устраивать обрез для стрельбы, — неудобно чёт, без приклада-то, — ворчал Серёга, приближая и удаляя прищуренные глаз от края ствола.

-вот смотри, Мих, — он повернул ко мне голову. Ствол обреза был направлен в сторону ничего не подозревающего Петровича, продолжавшего окучивать картошку, — я щас рядом с ним стрельну. Он нарахается и рванёт домой. Пару раз вслед стрельнем, для порядка. Вечером письмо подкинем…

-а он это, не догадается? — я не мог сформулировать мысль, — ну по почерку, там… — я всё ещё не отошёл до конца от страха, что «мы, сейчас, убъём человека». Несмотря на жару, спину у меня холодило и по ней «бегали мурашки».

-мы ж, не руками, будем писать, — Серёга опять повернул голову для прицеливания, — букв из газеты навырезаем и наклеим, — он произнёс это так, как будто мы занимались этим чуть не каждый день. А, я чуть в ладоши не захлопал, когда переварил то, что он сказал и представил, как это всё будет выглядеть.

-давай! — повернулся я тоже на живот, — поближе к нему целься, чтоб пострашнее… — прошептал я, вглядываясь сквозь кусты. Мне уже было не страшно. Я мысленно уже вырезал буквы из газеты. «А, можно же прямо целые слова найти… Ну, или слоги, хотя бы… Чего, только буквы-то?»

Сухой щелчок выстрела, довольно громко отражённый от глади воды, прервал мои мысли. Петрович мгновенно исчез из поля зрения. Вроде, даже, раньше выстрела…

Несколько секунд мы молчали…

-чёрт! — нарушил тишину Серёга громким шёпотом, — попал что ли!

-в него? — проскулил я самый неуместный в этой ситуации вопрос. От страха слёзы градом покатились из глаз.

-не ной! — зашипел Серёга, — даже, если попал, куда он делся-то? — Серёга вытянул руку, пропуская ветки ивы, что бы было лучше видно.

Сзади послышался какой-то шорох. Не успел я обернуться, как Серёга резко уехал назад, туда, откуда мы залезали в кустарник.

-брось! — одновременно со всеми этими событиями прозвучал чей-то голос.

Я, дёрнув головой за быстро исчезающим братом, инстинктивно повернул её назад, к тому месту, где он только что лежал и увидел лежащий на земле обрез

-Папулин, значит! — как гром прогремел за кустами голос. Я оглянулся и увидел… Петровича, одной рукой держащего Серёгу за ногу, второй поднимающего его за шиворот.

От страха я разревелся в голос и ткнулся лицом в землю…

13. На следующий день

На следующий день мы с Серёгой сидели в кабинете Татьяны Михайловны, инспектора по делам несовершеннолетних, в детской комнате милиции Вичугского РОВД.

Я ревел. Серёга в подробностях излагал на ходу придуманную версию произошедшего.

Нет! Начало — всю правду.

Как играли в войнушку. Как нашли обрез. Дальше, почти, правда. Что, решили проверить — настоящий ли он. А он оказался «на удивление» — заряженным. Два других патрона я выбросил в речку сразу, как только увидел Петровича на полуострове с Серёгиной ногой в руках. Потом перенесли обрез на полуостров. Стреляли вообще в другой берег.

— а, лицом к картофельнику лежал, потому что сразу повернулся, что бы следить, не услышал ли кто. Потому что, выстрел получился очень громким…

-не ожидали.

-нет! Раньше стрелял только из духовки…

Петрович рассказывал свою версию

-куда он стрелял — не знаю. Я как выстрел услышал…

-Вы по звуку поняли, что это был выстрел? — уточнила Татьяна Михайловна

-Я?! В смысле? Конечно, сразу понял! — Петрович расправил грудь в пожарном кителе с орденскими планками, — я ж милочка, почитай от Зеленограда до Берлина… Вон с ихным дедом начинал, с Сашей, стало быть, Папулиным. Токмо Саша-то, зимой сорок второго, под Озеркам, стал быть… А я почитай до самой, что ни наесть Победы…

-так-так… — Татьяна Михайловна тихонько постукивал карандашом по столу

-ну, я сразу, значит, меж боровков залёг, где ещё не окучено, значит… осматриваюсь… — Петрович приставил ладонь к бровям, показывая как он осматривался, — я сначала подумал, на том берегу… Ну, по звуку-то, — он смотрел на инспектора пытаясь понять, улавливает ли она ход его мысли, — и тут же вижу: шевелится кто-то на полуострове… Я, стал быть, туда…

-бегом? Пригнувшись? — заинтересовалась инспекторша

-какой? По-пластунски, дочк, — Петрович обтёр рукавом губы, — я, почитай, по-пластунски, всю войну… Считай до победы… Много их, кто перебежкам-то… Хоть и внагибку… А я, вишь, живой…

14. Итог

Вобщем, нам поверили, что мы ни в кого стрелять и не помышляли.

На следующий день, следственная группа выезжала на место, где мы нашли обрез. Смотрели, фотографировали чего-то. Оказалось, что того, кто спрятал этот обрез на карьере, «приняли» как раз в тот день, когда мы играли в войну. И для «доказухи» по его делу, не хватало только вот этого обреза. Так что, мы, в общем-то, помогли «закрыть дело». Может, именно поэтому, нас больше и не дёргали особо. На место нашего преступления, никто не ходил, ничего не смотрели. Про то, как мотыгу у бабушки спёрли, как стреляли на полуострове, откуда патроны, никто больше не спрашивал.

Оставались последние дни до нашего отъезда за границу.

Папка сильно нервничал. За месяц до отъезда ему поменяли страну назначения. Вместо Германии, мы поехали в Монголию. Папка всю жизнь говорил нам, что в Германию вместо него отправили кого-то «своего», типа «по блату».

Только, мне, почему-то, кажется, что история с обрезом, сыграла в этой «смене страны назначения», не последнюю роль…