Типа — наказаны
Перевалило на вторую половину лето 1971 года.
Лето, в которое я как-то стремительно взрослел.
Последнее лето перед нашим отъездом с родителями в заграничную командировку.
Это лето, казалось, никак не могло насытится событиями.
Мы с Серёгой словно боялись, что наше детство, пора безнаказанности, детской вседозволенности, с пересечением границы, сразу закончится.
Мы словно пытались добрать всего того, чего, если уж здесь нельзя, то, судя по рассказам родителей, «за границей» будет нельзя категорически.
Шумиха вокруг всего, связанного с обрезом, найденным нами с Серёгой на карьере, потихоньку сошла на нет.
Родителям, если честно, было не до нас.
Они каждую свободную минуту уезжали в Вичугу, или в Иваново, оформлять командировочные документы.
Родители с нами, по поводу того случая, даже, особенно и не разбирались. Всех удовлетворила версия, рассказанная в детской комнате милиции.
Никому и в голову не приходило, что мы нарочно стреляли в Петровича.
Я слышал, как он сам говорил папке:
— Да, я даже и не думал, Вен. Ты что? – потом скрутил самокрутку, закурил и добавил, — хорошо ишшо, что услыхал, да забрал, обрезот… А то, кабы не набедили чего… — и многозначительно замолчал…
Папка ничего не ответил тогда Петровичу. То ли согласился, то ли жалел, что Серёга промахнулся…
В милиции, с одной стороны радовались тому, что мы нашли им недостающую улику. Но, и благодарить за это, учитывая то, как мы распорядились находкой, то же не могли. Так что, спустили «на тормозах».
Пацаны, с Октябрьской, вроде как, восхищались. Непонятно, правда, чем. Случай, конечно, неординарный. Не каждый день в нашем детстве, у кого-то из нас в руках оказывалось настоящее боевое оружие. Причём, совершенно безконтрольно со стороны взрослых. И отвечать на обиды взрослых, таким образом, до этого случая, никто ещё не пробовал. До кучи, мы кому-то там, недостающее доказательство в приговор нашли на карьере. А, «сотрудничество с органами», даже в том возрасте, в нашей среде не вызывало горячего одобрения сверстников, как в книжках про юных помощников советской милиции. Если бы, там, шпиона на границе, или разведчиком у партизан, а то . . .
В общем, все предпочитали не обсуждать эту тему.
Я мучался от переполнявших меня чувств, и невозможности поделиться ими хоть с кем-то.
С Серёгой мы тоже, почему-то, не разговаривали об этом.
Серёга вообще вёл себя так, как будто ничего этого не было.
А мне очень нужно было рассказать кому-то, про тот липкий ужас, который я пережил, когда понял, что сейчас мы будем стрелять в живого человека, пусть хоть и в Петровича.
С Андрюхой Ванечкиным я не считал для себя возможным, поговорить на эту тему. Я ещё хорошо помнил про тот случай с коробочками на 8-е марта. Вернее то, что было после того, как Фрида Геннадьевна, по моему «из зависти», не уберегла чудо, созданное мной, своими руками, в подарок маме на 8-е марта. Слишком уж откровенной тогда была реакция Андрюхи, на «неразрешённое» взрослыми.
Я бы, может, Кольке Задорову всё рассказал. Если бы, в этой истории, был хоть какой-то элемент героизма с моей стороны. А так…
Рассказывать, как я чуть не наделал в штаны, когда понял, что Серёга собирается стрелять прямо в Петровича?
А уж тем боле о том, что пережил, когда, после первого выстрела, Петрович исчез из нашего поля зрения…
У меня, по-прежнему, всё холодело внутри, когда я вспоминал эти моменты. Нет! С Колькой мы дружили «про подвиги», «про героизм», про «из последних сил, если чего…». Случай с обрезом был не про это . . .
Соседка, Маринка Румянцева исключалась по определению. Потому, что она девчонка.
Хотя, я рассказал бы об этом, наверное, Ленке Соколовой. Мне кажется, она бы меня поняла. Но, я очень хорошо помнил, как как мы оба были наказаны за то, что «по сути» устроила она. Нет, на это я был не в обиде. Я же пацан. Я не обиделся даже на то, что, когда мы стояли перед всей группой со спущенными трусами, Ленка, была в длинной жёлтой майке, т.е. всё равно, что «в трусах». Получалось, что наказали только меня. Я и это принял, без обид. По-пацански. Не желать же подельнице большего наказания, чем она получила. Но, она после того сон-часа, подошла ко мне и говорит:
-Что, Папулин, получил?
-Так… — растерялся я, — вроде, вместе получили? – я намекал на то, что мы с ней теперь как бы «повязаны» что ли. Общим преступлением и общим наказанием, как мученики. Мне показалось, что нас теперь связывает не просто общая тайна интимного проступка, но и совместно пережитое наказание «у позорного столба». Но Ленка, как только она это умела, тут же охладила мой порыв:
-я то, в майке была, до колен, — она посмотрела на меня как-то, высокомерно, что ли. Как-то, через плечо, скосив глаза за спину. И, скривив губу, добавила, — это ты своим стручком на всю группу сверкал . . . — и засмеялась. Не по-доброму. Холодно, как-то. Обидно.
А я, от растерянности, даже, подхихикнул сначала . . .
Так что, и с Ленкой, я своими переживаниями, делиться не хотел.
Была бы здесь Оля… Она меня, наверное, поняла бы. Но, может и хорошо, что её не было. По крайней мере, я мог думать, что вот: «Оле, можно было бы рассказать всё! И она поняла бы»… Эта мысль согревала.
Родители, из воспитаельных мер, в очередной раз, запретили нам заходить в комнату, где хранились патроны и стояла за печкой мелкашка. Только нам, так-то и до этого без нужды ходить в родительскую спальню было не очень, чтобы можно. При этом, дверь в эту спальню никогда не запиралась.
Когда, в очередной раз, было сказано: «В нашу спальню — ни ногой!», мы опять услышали: «Если зашёл за чем-то, по крайней нужде — следов не оставляй!»
Ещё, на всякий случай, нам запретили ходить на карьер.
Имитировать выполнение этого запрета было сложнее.
А поскольку у пацанов с Октябрьской всё лето, практически, проходило на карьере, наше гуляние, временно, опять переместилось в Слободку.
После случая с Лёвкиным луком, Серёгин авторитет в слободской компании усилился многократно, но отношения с тамошними пацанами стали немного прохладными.
Как-то они побаивались Серёгу, что ли. Его бескомпромиссности. Его правды-матки.
Но, вот, мы опять с утра в слободке. Серёга в ореоле непонятно кого. «Отчаянного стрелка»? «Мученика родительского произвола»? «Добровольного помощника ментовскому сыску»?
Неугомонная фантазия брата искала подтверждения хоть какому-нибудь статусу. И возможность проявить себя представилась довольно скоро.
Наши петарды
Сегодня такое трудно себе представить. Но, в нашем детстве, в магазинах не продавалась детская пиротехника для развлечений. Самой крутой игрушкой были бенгальские огни и хлопушки. Только эти забавы, по умолчанию, радовали нас исключительно во время новогодних праздников.
В повседневной жизни, были игрушечные пистолеты с пистонами или пистонными лентами.
Только, пистоны, как и пистонные ленты, стоили денег, и ехать за ними надо было, хотя бы, в Старую Вичугу, в универмаг.
Просить у родителей денег «на пистоны!», мне, как и Серёге, даже, в голову не пришло бы.
Нет, игрушки нам, конечно, покупали… иногда.
Если честно, игрушек у нас с Серёгой было, наверное, больше, чем у многих наших друзей. В этом отношении наши родители были, более прогрессивными, что ли. И, тем не менее, игрушки нам покупали, во-первых не часто, а во-вторых, целесообразность приобретения той или иной игрушки настолько подолгу обсуждалась с тобой же, что, зачастую, ты сам начинал сомневаться в необходимости этой покупки.
Так что, про пистоны, даже заводить разговора не стоило. Хотя, вот пистолеты под пистоны и под ленты у нас откуда-то были. Честно, не помню, что бы мне покупали игрушечный пистолет. Но, он у меня был. Черный, большой, похожий, я так думаю, на ПМ, с отсеком для пистонной ленты. А, вот, что бы я заряжал в него ленту, хоть раз, не помню.
В «войну» мы играли постоянно, с самого раннего возраста.
Поэтому аксессуары для игры «в войну» приходилось придумывать и делать самим.
Я думаю, любой пацан, в моём детстве, лет в семь, вполне, мог соорудить себе «пулишный» пистолет из доски, с помощью ножа и пассатижей.
Если была в доступе ножовка, для изготовления ручки делали в доске пропил. Потом скалывали лишнее, а получившуюся ручку обрабатывали ножом до красивого и главное, удобного вида. Некоторые делали даже выемки под каждый из четырёх пальцев.
Не могу сказать откуда, но, практически, у каждого пацана, в его «подсобном» хозяйстве было несколько кусков алюминиевой проволоки. Где-то мы находили куски «воздушки» (проводов для воздушных ЛЭП). Внутри «воздушки» была середина из сталистой проволоки. Из этой проволоки делали скобу, которая удерживала пульку. Более тонкая и мягкая алюминеиевая проволока из оплётки шла на пульки.
Резинка для пулишника, «венгерка» или «авиционка», была в страшном дефиците. Её, наверное, в Венгрии делали, судя по названию. Ни в одном магазине, в продаже, я «венгерку» ни разу не видел.
Почему «авиационка», в том возрасте, ответа не было. Вряд ли эту резинку делали в Венгрии для производства настоящих самолётов.
Потом, когда в школе будет организован авиамодельный кружок, мы увидим «венгерку» или «авиационку» в наборах некоторых моделей. Тех, у которых пропеллер на резиновом приводе. Думаю, поэтому — «авиационка». Но, авиамодельный кружок будет гораздо позже. А, вот, резинку, мы где-то брали уже тогда…
Венгерка была, пожалуй самой конвертируемой валютой.
На кусок венгерки можно было выменять что угодно. Увеличительное стекло, складной ножик, даже зажигалку.
И, всё же, чаще в ходу была «бинтовуха». Резиновый бинт, по идее, продавался в аптеке. Только я не помню, что бы я, или кто-то из моих знакомых покупали «бинтовуху» в аптеке. Мы, в детстве, вообще, мало чего покупали. Её тоже, где-то брали. Выменивали на что-нибудь. Или ещё как-то.
На худой конец, пулишник можно было сделать и с помощью резинки «вздёшки». Из трусов, которая. Она же и в трусах, и в шароварах, и в трико, и в штанах с начёсом… Её можно было стырить у мамы, или из тех же трусов, перед баней. А потом «лупить» честными глазами: «Не знаю! Была! Не сваливались же!» Мама, конечно, не верила, но и наказывать, если не доказан факт хищения резинки, то же, как бы, неправильно. Тут, главное, не колоться, стоять на своём, чего бы ни говорили.
Из резинки «вздёшки» осторожно, чтобы не оборвать, вытаскивали сами резиночки. На боевую часть скручивали эти резиночки в четыре или даже пять, а то и шесть штук. Конечно, била такая скрутка не как «авиционка», но всё же. А на курок, вздёшку не наматывали, чтобы не «палиться». Если не было бинтовухи, на курок, вполне годились кружочки резины, отрезанные от велосипедной или мопедной камеры. И, ведь, рваные камеры, которые не жалко было порезать на резинки, тоже брали откуда-то. Не смотря на то , что любая камера изъезживалась до последнего. До того, что заплаты на заплаты уже не приклеивались, или камеру пожевало, так что «ран» было больше, чем здорового тела.
Конечно же, во время игр в войну, хотелось какого-то, ну, военного антуража. Дыма, грохота, взрывов. Приходилось что-то изобретать.
В моём детстве, почти все пацаны, умели делать «дымовухи».
Это, когда, кусочки наломанной пластмассы или гуттаперча (расчёска такая, коричневая) заворачивались плотно в «золотце». «Золотцем» мы называли доступные нам из различных товаров куски фольги, часто, на бумажной основе. Это были некоторые пачки чая, плавленые сырки, пачки из-под сигарет с фильтром, шоколадки или шоколадные конфеты, ещё чего-то. Уже не помню.
Лучше всего, в начинку, шли старые советские пластмассовые куклы. За ними специально ходили на большую деревенскую свалку к кирпичному заводу. Только я не любил разламывать кукол. Как-то я всю жизнь относился к игрушечным куклам как к живым. Я в десятом классе ещё ходил к Галке Петровской с Мариной Трофимовой играть в пупсиков. Скорее всего, там интерес-то был уже не в пупсиках. Но одежду пупсам я, тогда ещё, шил своими руками.
Так вот, наломанный пластмасс или гуттаперч, плотно оборачивали «золотцем», оставляя снаружи маленький уголок.
Уголок поджигали, ждали, когда разгорится, и сбивали открытое пламя. Пластмасса продолжала тлеть, внутри упаковки, сильно дымя.
Пацаны постарше делали «свистухи», такие сигнальные устройства из пустых консервных банок.
Находили на помойке консервную банку. Отмывали. Отламывали верхнюю крышку. Потому, что никто никогда до конца не отрезал её консервным ножом.
Обстукивали молотком на камне или на тяге неровный зазубренный край, чтобы не пораниться об эти, острые как бритва, краешки.
Потом в боках нужно было наделать дырок. В основном, гвоздём. Пробивали на бревне. Были спецы, которые прямо музыку могли подобрать, расставляя эти дырки, как надо. Ну не музыку, конечно, а свист, который эта банка издавала при падении. Тут, главное, чтобы как можно громче.
Некоторые пацаны, ещё и в дне делали прорези такие, типа лопастей, чтобы она крутилась, когда падает.
Главное было, каким-нибудь образом, закрепить внутри кусок кирпича, или другой какой камень, подходящий по размеру. Чтобы он и не вываливался, и воздуху внутри банки проходить не мешал. А то никакого свиста не будет. Тут уж кто, во что, горазд. Чаше всего распирали деревянными чопиками. Тоже надо было так поставить, чтобы этот чопик дырки в стенке не закрывал. Искусство…
Если такую, утяжелённую банку с дырками, подбросить высоко вверх, она, падая начинает свистеть! Да, так громко, что иной раз, уши закладывало . . .
Нj!, Cильнее всего, хотелось, что-нибудь взорвать. Чтобы, прямо — грохот, пламя, по-возможности . . .
Пытались, начинять серой со спичечных головок какие-то маленькие ёмкости, наставляли туда гвоздь остриём, укрепляли пластилином или замазкой и кидали об стенку. Так себе взрыв.
Если удавалось где-нибудь достать капсюль от охотничьего патрона, вот с ним, ещё, можно было сделать такую шутиху с гвоздём . . .
Карбид
В то лето, в нашей Слободской компании, появился карбид.
Я хорошо помню, как Серёга притаранил в Слободку, под Грибкову гору, три куска карбида. Где он его взял? Наверное, из совхоза. Из газосварочных аппаратов.
В совхозе, на стане за Прислонихой, в мастерских, в заднем левом углу, за складом старых отработавших аккумуляторов, был склад, в котором стояли баллоны с кислородом и ёмкости для выработки ацетилена. Такие серые металлические бочонки, в которые вставлялась корзинка с карбидом.
Естественно, если попросить, никто бы пацану карбида не дал.
Только, эти металлические корзинки с карбидом валялись рядом со складом. Так что, даже, днём, пару кусков можно было незаметно сунуть в карман.
Главное, всегда, наготове, должен быть ответ на вопрос: «эй, малец, ты чего тут блондишься?». Серёга меня научил, если что, говорить: «дядю Валю Калашникова ищу». Главное, не моргать. «На голубом глазу», как называла мама наше наглое враньё.
Во-первых, дядя Валя, был реально нашим дядькой. То есть, его жена, тётя Нина, это мамина двоюродная сестра.
Во-вторых, он реально работал в совхозе, на гусеничном тракторе.
А в третьих, его никогда не было на стане. Потому, что он был коммунист, бригадир, и всегда был где-то «в поле».
Получалось, что за ответ: «дядю Валю Калашникова ищу», тебя ни ругали, ни прогоняли, ни смотрели с прищуром: «не врёшь ли?», а спокойно говорили, что его здесь нет, он там-то и там-то, и оставляли тебя в покое. Даже если второй раз нарывался на одного и того же колхозника, можно было сказать, что: «там-то, сказали, что сюда поехал». Всегда прокатывало.
Что поделать, если всё, самое интересное, в наших уличных играх было либо из совхоза, либо с фабрики. Одни фабричные ламельки чего стоили.
Ламельки были частью сложной системы ткацкого станка. Они позволяли контролировать целость ниток основы идущих в станок. Каждая из огромного количества нитей основы, пропускалась сновалем через ламельку. И вот эти металлические ламельки висели на нитках в воздухе, пока станок работал. Как только нитка обрывалась, ламелька падала вниз, чего-то там замыкала, и станок останавливался. Ткачиха быстренько связывала нитку, предварительно, пропустив её через поднятую ламельку, и вновь запускала станок.
Вот такой элемент системы контроля в ткацком станке.
Когда требовалась замена ламелек из-за выработки, меняли всю кассету с ламельками целиком. А старую кассету выбрасывали на фабричную свалку.
С фабричной свалки эти ламельки и расползались, каким-то образом по всей деревне. У нас этих ламелек в детстве было много. Чего из них только не делали!
Самой распространённой игрушкой был бумеранг в виде креста из четырёх, особым образом скреплённых между собой, ламелек. Но это просто. Делали из них и машинки и самолётики. Пацаны постарше делали из ламелек ножики, затачивая на точильном камне сплошную сторону ламельки. Да, много чего.
Сейчас я, про карбид.
Серёга притаранил несколько кусков карбида в Слободку.
Я помню, что он очень сильно и противно вонял.
Серёга долго объяснял технологию изготовления бомбы из карбида.
Всё сводилось к тому, что если карбид опустить в воду, от наступающей реакции, выделялось большое количество газа.
Если эту реакцию организовать в каком то замкнутом объеме, например, в бутылке, наколов карбид на мелкие кусочки, то спустя время, газ разрывал бутылку с грохотом и кучей осколков.
Опасность пострадать, получить какие-нибудь ранения, только подстёгивала интерес.
Но, первый же эксперимент с карбидом, для нас закончился очень серьёзной травмой руки у Серёги.
Он решил сделать бомбу из чернильницы.
Шариковых ручек тогда ещё не было. Ручки были чернильные.
Причём, далеко не у всех, были ручки, которые чернилами можно было заправлять.
Многие писали ручками, которые представляли из себя стержень, в который втыкалось сменное перо.
Чернильницы непроливайки, куда требовалось макать ручку, стояли в школе, на партах. А вот пузырёк с чернилами, каждый ученик носил с собой.
Пузырёк этот был необычной геометрической формы. Он не был округлым. У него было 12 углов. Он представлял из себя две усечённые пирамиды, одна стоит на основании перевёрнутой другой. Сделан пузырёк для чернил был из толстого цветного стекла. Зачем? Возможно, чтобы не разбивался в ребячьих портфелях и ранцах, учитывая не спокойную жизнь этой школьной утвари.
Так, вот брат выбрал, для изготовления карбидной бомбы, именно такой, пузырёк чернильницу.
Изготовление бомбы происходило по какому-то секретному рецепту.
Точно помню, что в пузырёк, Серёга зачем-то сначала запихал небольшой пучок травы.
Потом напихал туда маленьких кусочков карбида. Потом взял бутылку из-под лимонада и опустил её в речку. Бутылка начала выплёвывать пузыри воздуха, наполняясь жидкостью.
Дальше как во сне. Сначала, он держал чернильницу с карбидом в левой, а правой наливал в неё воду из бутылки. Потом поставил бутылку с остатками воды на землю. В пузырьке зашипел карбид, из горлышка потянулась струйка какого то мутного газа. Вонь стала невыносимой. Освободившейся рукой Серёга завернул крышку на пузырёк. Встряхнул несколько раз. Переложил пузырёк в правую руку. С криком: «ложись!», замахнулся рукой с пузырьком и …
В этот момент, пузырёк разорвало с грохотом и звоном прямо у Серёги в руке!!!
Секунду все стояли молча. Пацаны пригнувшись. Серёга с отведённой в замахе рукой.
Серёга очнулся первый. Он резко опустил раненую руку и, схватив её другой за запястье, сильно сжал и сквозь стиснутые зубы издал что-то пронзительное, среднее между криком и стоном.
Пацаны, очнувшись, бросились к нему. Только я, так и замерев в полуприседе, не мог оторвать глаз от Серёгиной правой кисти.
Кисть была вся в крови. Мне казалось, болтаются лоскуты кожи с оторванными пальцами на них . . . Хотя, потом оказалось, просто, много довольно глубоких порезов.
Кости и сухожилия чудом не пострадали. Боль была такой, что Серёга даже не кричал, а сипел, пуская ртом пузыри.
Сверху, падая и матерясь, к нам бежал дядя Валя Грибков . . .
Последствия
Пока Серёгу отвели к бабушке Агнюше, Файка, Лёвкина сестра, сбегала в школу за папкой.
Серёгу возили в Старую Вичугу, в больницу, на газике председателя совхоза.
Там, вроде бы, даже не зашивали ничего. Только обработали раны и замотали бинтом, чтобы зарастало как надо.
Потом, пришлось ещё долго ездить на перевязки.
Серёга говорил, что перевязки были больнее чем сам взрыв. Не смотря на то, что не злой, видимо, врач, каждый раз, подолгу размачивал старую повязку, прежде чем её снять.
Заживала Серёгина кисть долго. Гораздо дольше, чем задница, после материного ремня.
Однако Серёга никого не сдал. Всё взял на себя.
«Карбид нашёл у дороги», «как бомбу делать никто не учил, сам придумал»
«Увидел, как камешки шипят в луже, если бросить. Вот и решил попробовать в пузырьке»
Про бомбу, про то, что сначала надо травы в пузырёк положить, ни слова.
«Разбил на мелкие кусочки. Засунул в пузырёк. Налил воды. Стал смотреть. Оно взорвалось!»
Папка ходил из кухни в комнату, сжимая голову руками.
Соседи не выходили из своей комнаты.
Мама продолжала допрос с пристрастием:
-само?! Само, взорвалось?! — задавала мама бессмысленные вопросы, с каждым ударом ремня.
-ты понимаешь, что тебя убить могло?! — шлёп ремнём
-так не убило же! — всхлипывал Серёга
-не убило? Не убило? Не убило?! — продолжала мама лупить брата. Как будто пыталась доделать то, чего не удалось карбиду в чернильном пузырьке.
Потом вдруг бросила ремень, притянула Серёгу к себе, обняла и… заплакала
-что же это, за наказание?! Господи!
Я, сидя на полу, за диваном, искоса следил за происходящим и не понял, про что и у кого спросила мама.
Только, глядя как плачет мама, обнимая ревущего Серёгу, я не выдержал, и, то же, разревелся.
Мама оглянулась на меня и, перестав реветь, строго спросила
-а, ты, чего? Чего ревешь?
От строгости её голоса я заревел ещё сильнее.
Мама выпрямилась, отпустив Серёгу, вздохнула и, махнув рукой, пошла на кухню
-не дети, а чисто наказание какое-то… — пробормотала она, выходя из комнаты.
К плачущему Серёге подошёл папка и осторожно, стараясь не задевать забинтованную руку, крепко прижал к себе гладя по голове:
-ничего, ничего… Могло быть гораздо хуже…
__________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________
Казалось бы, после этого, мы никогда, ни под каким предлогом не возьмём в руки то, что может взрываться или, там, стрелять.
Это потом, в нашу жизнь как-то стремительно, ворвутся шпринки, пугачи и самопалы.
Это будет гораздо позже.
После случая с карбидом, Серёга даже пулишник или рогатку не брал в руки.
Почти месяц.
Пока мы не поехали за границу.
Но… Это уже совсем другая история.
Классный рассказ